Strong Is Your Hold/ Ты крепко держишь меня

Последний, а может предпоследний из гостей ушел в начале пятого. Теперь здесь были только поставщики провизии, собирающие вещи в почти полной тишине, и Эмили. - Это как один из тех дней в «Подиуме» сорок лет назад, - сказала ей Энди. - Ты и я в самом конце. Эмили грустно улыбнулась. - Не совсем сорок, - сказала она. - И не так мучительно. - Не так, - согласилась Энди. Впервые за весь день она позволила себе взглянуть на большую фотографию в рамке, стоявшую на мольберте у входа. Снимок Миранды 2005 года, снимок женщины, в которую Энди так отчаянно влюбилась. Она почувствовала, как неудержимое горе подступает к горлу и щиплет глаза и быстро отвела взгляд. - Давайте вернемся в кабинет и дадим им закончить, - сказала Энди, указывая на обслуживающий персонал. Она повернулась и пошла по коридору, зная, что Эмили последует за ней, зная, что сначала коротко поговорит с менеджером и убедится, что все улажено. Она будет заботиться о Миранде столько, сколько сможет. Когда Эмили присоединилась к ней, Энди наливала по два пальца виски в каждый из двух стаканов с толстым дном. - Это конец Макаллана Миранды 1981 года, - сказала она, протягивая стакан Эмили. - Ее последняя вредная привычка. Эмили фыркнула. - Сомневаюсь, - сказала она, делая глоток. Она издала одобрительный звук. - Боже, это все равно что пить деньги. Энди рассмеялась. - Так и должно быть. - Разве это не по тысяче долларов за бутылку? - Ты наполовину права.- Энди жестом пригласила Эмили сесть в одно из больших удобных кресел, стоящих лицом друг к другу в центре комнаты. Она села в кресло Миранды, она не была готова увидеть, что кто-то еще сидит в нем. Эмили это заметила, но ни одна из них ничего не сказала. Они долго сидели, держа в руках ароматные бокалы, а потом Эмили наклонилась вперед. - За Миранду, - сказала она. - За Миранду, - повторила Энди, чокнувшись с Эмили и они выпили. Крепкий виски обжег ей горло и почти наверняка ударил в голову, за последние четыре дня она почти ничего не ела. Четыре дня. Казалось, прошли годы, а казалось, что ничего и не было. Последовало еще одно короткое молчание, не неприятное, а затем Энди подняла глаза и встретилась взглядом с Эмили. - Прежде чем ты что-либо скажешь.. , - начала Энди, - конец это не облегчение и не благословение. Эмили подняла бровь, таким типичным жестом Миранды и сказала: - Я так не думаю. - Многие так думают, - мрачно сказала Энди. - Потому что лучше быть мертвым, чем старым. - Честно говоря, я никогда не думала о ней как о старой. Она просто стала ... более.. Энди рассмеялась. В конце концов, Мирнада осталась прежней. Оставалась. Во всем что было важным. Теперь Энди поморщилась. - Она никому не показывала, - сказала она после долгой паузы. - Но были и плохие времена. Ближе к концу. Эмили внезапно смутилась. - Мне очень жаль. Я понятия не имела. Я знала, что ей больно… - Больше, чем ты можешь себе представить, - пробормотала Энди. - Больше, чем я могу себе представить. - Но. Бог. Что?...- Тогда Эмили покачала головой. - Можешь мне не говорить. - И не думаю, - сухо ответила Энди. - Миранде бы это не понравилось. Миранда ненавидела это. Она ненавидела весь процесс упадка. Они продали таунхаус и переехали в эту квартиру, классическую восьмерку на Пятой авеню, после того как Миранде во второй раз заменили бедро, сделав лестницу недоступной. Дела по-прежнему шли неплохо. Энди стукнуло пятьдесят и каждое утро она бегала трусцой в Центральном парке. Миранда наконец-то вышла на пенсию, хотя ее хобби на пенсии оказалось, конечно, создание журнала. Она хотела назвать его Crone (старая карга, прим. переводчика), но ее отговорили. Ежемесячного, слава богу, поэтому она работала только полный рабочий день обычного человека. Восьмидесятилетие привело к резкому спаду. Она никогда не была прежней после той операции, обычный результат, о котором ни один врач не сообщит вам заранее. Последствия ни для кого не были радостными. Миранда ненавидела свою слабость и это делало ее жестокой. Жестокость всегда была ее коньком, но с Энди она уже давно не обращалась так ужасно. А потом.. память. Сначала мелочи, едва заметные. Имя, дата. Затем текущая дата или день недели. Когда у Миранды начались проблемы со словами, Энди старалась не паниковать, но она начала бояться длинных разговоров, потому что они почти всегда содержали по крайней мере одно долгое молчание, когда Миранда пыталась найти слово, которое, казалось, потеряла. На прошлой неделе они говорили о девочках (все еще и всегда “девочки”, хотя им было почти пятьдесят) и о планах на День Благодарения, и Миранда сказала: - Я, конечно, не хочу заставлять их появляться. Конечно, Кэролайн и ..... Кэролайн. ..- Она запнулась. Энди подняла голову и поймала взгляд, полный такого отчаяния и ужаса, что ей пришлось быстро отвернуться, чтобы скрыть свое отчаяние. Миранда забыла имя дочери. Через три дня она умерла. Энди внезапно встала и подошла к стене с фотографиями, которые были сделаны в этой комнате. Произведения искусства в остальной части квартиры были великолепными и ценными, но не личными. Они решили, что здесь будут висеть только их собственные воспоминания. Там были фотографии Кэссиди, Кэролайн и самой Энди, даже фотомонтаж Патриции, Винсента, Боуи и остальной когорты милых, глупых собак, которые в разное время жили с ними, но Энди не могла видеть никого, кроме Миранды. Миранда за своим столом. Миранда на фуникулере в Барселоне. Миранда в Кеннеди-центре. Много, много Миранды с Энди, и в каждом Миранда смотрела не на горы, не на пляж, не на президента соединенных штатов (помоги ей бог), а на нее. - Это была лучшая жизнь, которая могла быть у кого-либо, - сказала она, удивленная тем, что произнесла это вслух. - Это было невероятно, - кивнула Эмили. - Она была необыкновенной Энди не стала исправлять Эмили. Она имела в виду не жизнь Миранды, а свою собственную. Она вылила остатки Макаллана, села и сделала глоток. Она выдохнула запах дыма и торфа. На вкус он был как в последний раз, когда она целовала Миранду. - Что мне делать с оставшейся жизнью?- Она хотела сказать это с грустной улыбкой, но, к ее удивлению и смущению, это прозвучало почти истерично. В конце концов, это был настоящий вопрос. - Думаю, все, что угодно, - ответила Эмили.- Возможно, она тоже хотела сказать это легче, проще, но у нее не получилось. "Нет повода, нет причины и цели", - подумала Энди. Ей был шестьдесят один год. Она была богата, с хорошими связями и образованна, а женщине, которую она оплакивала, было почти восемьдесят семь лет, и она была больна. Судя по всему, это было очень подходящее время и способ стать вдовой. До сих пор. - Я не дышала без нее всю свою взрослую жизнь, - сказала Энди. - Мне было двадцать четыре, когда я встретила ее. Я была так молода, что даже не знала, что я еще ребенок. И это не значит, что мы соединили наши жизни. Я стала частью ее.- Она сделала глоток виски, молча извиняясь перед ним за то, что не смогла оценить его по достоинству. - Господи, жить с ней было как находиться в аэродинамической трубе. Удивительно, что я могла просто стоять большую часть времени. Эмили рассмеялась, искренне и благодарно. Энди тоже скривила губы в подобии улыбки. - Я была с Мирандой тридцать семь лет, - продолжала Энди. - Это была моя работа. Книги, интервью, журналистика было хобби по сравнению с тем, что значит быть с Мирандой. - Она посмотрела на Эмили, которая слегка нахмурилась, и поняла, как это должно звучать. - Я не жалуюсь, - сказала она. - Вовсе нет. Это была лучшая работа на свете. Но теперь все кончено.- Она захихикала, истерика вернулась. - В конце концов меня уволили.- Внезапно, одним глубоким, хриплым вздохом, она заплакала, нет, зарыдала, беспорядочно, сопливо и основательно. На мгновение она попыталась взять себя в руки, но тут же решила, что не выйдет, и позволила себе расслабиться. Она пришла в себя и обнаружила, что Эмили крепко обняла ее, одной рукой придерживая за затылок, а другой обнимая за плечи. Она просто обнимала ее, не бормоча банальностей и не похлопывая, и, к счастью, не плакала вместе с Энди. - Ух ты, - хрипло выдохнула Энди, отстраняясь, но позволяя Эмили обнимать себя. – Первый раз я так расклеилась. - Но не в последний, - сказала Эмили. Энди запоздало вспомнила, что Эмили должна понимать. За последние два года она потеряла мать, сестру и мужа - череда нарастающих катастроф, которые она пережила, не падая прилюдно и даже не расслабляясь. Как-то утешительно было бы сознавать, что даже Эмили время от времени теряла самообладание. Эмили встала, на прощанье сжала плечо Энди и отступила на шаг, давая ей немного передохнуть. Она посмотрела на фотографии, которые Энди рассматривала несколько минут назад, и легкая озорная улыбка тронула ее губы. - Какой она была? Энди на мгновение растерялась . - Что ты имеешь в виду? Ты знала ее, как никто другой. Эмили оглянулась через плечо, в ее глазах горел огонек. – Но не так, как ты. Какой она была? - О, вот ты о чем. - Энди не удержалась от улыбки. – А что ты думаешь, честно. Требовательная. Нетерпеливая. Несдержанная. - Обе рассмеялись. Затем Энди продолжила, уже более задумчиво: - время от времени романтичная, хотя всегда сдержанная. Одна роза на подушке, а не три дюжины в офисе. - Она плыла, вспоминая. - Авантюрная, - добавила она с легкой лукавой улыбкой. - И очень страстная. Эмили подняла руку. - Подробности не нужны. - Я не собиралась их предоставлять, - парировала Энди. - Уверена, она нашла бы способ убить меня.- Но какая-то ее часть, возбужденная виски и разбуженная вопросом, хотела продолжать. Она всегда смотрела мне в глаза, когда трахала. Если только не ставила меня на колени, что ей отдельно нравилось, или не склоняла над столом или стойкой, что ей тоже нравилось. Она любила меня. Ей нравилось, когда я умоляла. "Проси," говорила она. Я так и делала. - Найджел всегда говорил, что ваши занятия сексом - это, вероятно, ее резкие замечания и твой сияющий оптимизм. - Мы были немного более физическими, - возразила Энди, закатывая глаза. Эмили хихикнула. - О, я знала, что у вас здоровая плотская связь. Ты не была такой уж тихой в офисе Миранды в те первые дни, как ты, очевидно, думала, что вас не слышно. - Боже мой, - слабо произнесла Энди. Она была рада, что не знала этого все эти годы. Миранда, возможно, и наслаждалась аудиторией, но уж точно не хотела бы, чтобы той была Эмили. Конечно, она была очень визуальной. Она была разборчива в том, что я ношу, а что нет. Ей нравилось, когда я была связана, нравилось, когда я распластывалась перед ней. Она все смотрела и смотрела, с этой легкой улыбкой и поднятой бровью, ей нравилось смотреть на меня. - Что это?- Спросила Эмили. Она указала на рисунок на стене с фотографиями. - Это Кэссиди нарисовала, - сказал Энди, с трудом сосредоточившись. - Думаю, на первом или втором курсе колледжа. - Это был карандашный набросок Миранды, сидящей за столом, ниже было самое любимое Энди из очень немногих публичных заявлений Миранды об их отношениях. Она сказала это Хилтону Алсу во время интервью в Нью-Йоркере, которое было опубликовано вскоре после того, как Энди и Миранда стали скандалом дня. «Меня не волнует, что люди называют меня стервой. Почему меня должно волновать, что меня назовут лесбиянкой?» Эмили кивнула. - Такой талант. Очень жаль, что она стала дизайнером, а не художником, - и пошла дальше вдоль стены. Я ласкала себя для нее, я трахала себя для нее, я трахала других людей для нее, я позволяла ей фотографировать меня и снимать меня. Единственная причина, по которой у нас был телевизор в спальне, заключалась в том, что мы могли установить камеру и она могла смотреть, как меня трахают, пока она трахала меня. Энди пыталась уловить нить того, что говорила Эмили. - Кэссиди сказала бы тебе, что она и есть художник. После шунтирования, когда она уже не была достаточно сильна физически, чтобы взять меня, она все еще хотела меня видеть. Она хотела видеть меня обнаженной, мокрой, с открытыми коленями, подставляющей себя ее взгляду. Она хотела видеть мой клитор набухшим, мое влагалище наполненным. Даже если это не могла быть ее рука, входящая в меня, она любила мое удовольствие. - Конечно,- оправдывалась Эмили. - Так и есть. Последняя линейка одежды была ... действительно, я никогда не видела, чтоб великолепие так идеально сочеталось с функциональностью. Не думаю, что она теперь много рисует. Это все голографическое моделирование и многомерная скульптура. - Наверное, - ответила Энди, не имея ни малейшего представления, да и не особенно заботясь об этом. Она была далеко за пределами этого разговора, в другой жизни и времени. Но когда я занималась с ней любовью, она закрывала глаза или прикрывала их. Она поворачивала голову и клала лицо на сгиб локтя. Сначала было так больно, я думала, что она не может смотреть, потому что хочет не меня. Мне потребовался почти год, чтобы спросить ее, и она посмотрела на меня тем взглядом, который сфокусировал всю ее проникающую энергию на мне одной, и ответила: «ты слишком красива, боюсь, я сейчас взорвусь.» После ухода Эмили тишина в квартире стала гнетущей. Энди медленно прошлась по комнатам, поражаясь тому, какими пустыми они казались. Неделю назад здесь был только один человек - маленькая, хрупкая пожилая женщина. Как могло случиться, что тогда в квартире было так много жизни? Энди не жалела, что осталась одна. Ей хотелось бы рассказать гораздо больше, и виски тоже гораздо больше, но она была рада, что сдержалась. Она твердо верила, что они с Мирандой были счастливы настолько, насколько это вообще возможно для двоих людей, но это было не идеально. Эмили же хотелось думать, что так оно и было. Она не знала и не должна была знать о случайных, тайных любовниках Энди в последние несколько лет, и ей не нужно было знать подробности сексуальной радости Энди с Мирандой в течение многих лет до этого. Ей не нужно было знать о записке Миранды. Энди и самой хотелось бы стереть ее из памяти. Это было не то чтобы обидное или удивительное. Это было эффективно, не сентиментально и по-деловому, т.е. очень по Мирандски. Но записка была написана потому, что даже Миранда считала, что Энди заслуживает лучшего. Энди не хотела ничего лучшего. Она не хотела ничего, кроме того, что имела и никогда не желала большего. Она вошла в кабинет Миранды и села за стол. Ей пришлось прийти сюда на следующий день, чтобы найти завещание и указания Миранды, она нашла не только эти вещи, вытащенные и помещенные в центральный ящик, для удобства Энди, но и два глубоких ящика, полных эфемер их совместной жизни. Один ящик был забит жесткими дисками, DVD-дисками, картами памяти и другими устаревшими и полузабытыми форматами хранения, Энди знала, что в них содержатся часы и годы ее собственного тела, извивающегося, трахуемого, ласкаемого, растягивающегося, сосущего, входящего, удовлетворенного. Там были изображения только ее, ее с Мирандой, ее с вереницей других. Миранде особенно нравилось смотреть на нее с мужчинами, по причинам, которые Энди не вполне понимала. Для Энди было достаточно того, что Миранда возбудилась. (Она это, конечно, делала. Энди научилась давать себе целый день на восстановление, когда к ним приходил джентльмен. Что бы он не получал от нее, она возьмет втройне и быстрее у Миранды после его ухода.) Ящик под ним был полон записок. Сначала казалось, что Миранда сохранила каждый клочок бумаги, на котором Энди нацарапала что-то за тридцать семь лет их совместной жизни. Конечно, это неправда. Миранда хранила только артефакты конкретных событий. Энди не вспомнила их всех, хотя кое-что помнила. «Достань из холодильника белую миску и живее наверх!» - одна из них.. в тот вечер, когда они испортили комплект простыней шоколадным пудингом. “С возвращением домой. Я голая. Поднимайся» - гласила другая. Она не помнила этого, но часто сама оставляла подобные записки на протяжении многих лет. Энди подумала, не было ли у Миранды воспоминаний, связанных с каждым листком бумаги, не было ли это ее отдыхом в последние несколько лет: вытащить записку, пережить вечер, почувствовать, попробовать на вкус и снова услышать чувственный опыт десятилетней давности или более того. Она надеялась на это. Ей нравилось думать, что Миранда снова и снова наслаждается их сексуальной жизнью. Бог свидетель, они вложили в это достаточно энергии и ресурсов. Только деньги, потраченные Мирандой на перевод библиотеки с телом Энди из одного цифрового формата в другой, могли бы обеспечить кафедру в Нью-Йоркском университете. Она уже не в первый раз задумалась, не начали ли и эти воспоминания покидать Миранду под конец. Она задалась вопросом, повлияла бы эта потеря на написание записки и на накопление таблеток. - Я бы дала тебе новые воспоминания, Миранда, - сказала она вслух. - Каждый день, если бы ты этого хотела. Если бы ты хотела видеть мои обвисшие сиськи и мою седую промежность, я бы выкладывалась перед тобой каждый божий день. Я бы отдала тебе все. Мне было плевать, что тебе восемьдесят семь. Мне было важно, что я твоя. Она заметила, что ее глаза снова наполнились слезами и потекли по щекам, но решила не обращать на это внимания. - Может, ты не этого хотела, - прошептала она. - Может быть, я не могла дать тебе ничего, что удержало бы тебя здесь. Но будь ты проклята. Черт бы тебя побрал, Миранда, ты должна была позволить мне попробовать. Она развернула кресло на колесиках и повернулась к столу спиной. Она избавится от объедков. И ей не нужно хранить кассеты Super-8 или мини-DVD, она будет держаться за самые последние версии файлов Миранды, а когда-нибудь, когда боль будет менее свежей, было бы неплохо взглянуть на ее тридцатилетнюю или сорокалетнюю версию, стонущую под ее пятидесятипятилетней или шестидесятипятилетней возлюбленной , но она, конечно, могла выкинуть оригиналы. Воспоминания, за которые она будет держаться так крепко, как только сможет. Она не забудет вкус Миранды, ее запах, ощущение ее изящных пальцев. Она найдет способ напомнить себе об этом, как это делала Миранда. Если когда-нибудь она перестанет вспоминать об этом, то может оказаться на той же дороге, что и Миранда, но сейчас она постарается сохранить Миранде и себе жизнь. - Ты помнишь, - сказала она вслух, откинув голову на спинку стула и закрыв глаза, - канун Нового года, который мы провели в Рио? Ты заставила меня выйти на балкон в одном халате, а потом велела мне его распахнуть. Ты сказала мне держаться за перила и смотреть на тебя. И ты фотографировала. Она задрала платье, провела рукой по бедру и улыбнулась. - Сотни людей внизу на улице, а ты фотографировала меня почти голой прямо над их головами. Потом ты отложила камеру и вышла на балкон. Помнишь?- Ее голос стал грубым, пальцы скользнули в трусики. - Ты начала прикасаться ко мне. Грудь, живот. Я хотела зайти в номер, но ты не позволила. Ты сказала, держись за перила. Я стою здесь с самой красивой женщиной в Рио и я хочу, чтобы все знали это. А потом ты положила руку мне между ног…. Это все.