Память о тебе.

      Разве у него были светлые волосы? Нет, погодите, он же был черненьким! Господи, как все перепуталось. Ему теперь кажется, что он был блондином. И карие глаза опушенные короткими ресницами смотрели уверенно и пьяно. Пьяная истина каштановых глаз. Они и закусывали терпкими твердыми жаренными каштанами. Он был точно уверен: мерло с каштанами, которые он есть не умел и не любил. Вот зубы были точно белоснежные, как свежеочищенные миндалины. Он любил миндаль с его горьковатым криминальным вкусом, вкусом наслаждения и смерти. Он умирал. Умирал от того, что был так близко и так далеко одновременно.       Раскованность поп-звезды, ходульная злая усмешка. Усмешка белки просмотревшей орех. Усмешка слабого загнанного бельчонка, тревожно осматривающегося, недоверчивого, слишком рано покинувшего дупло. Бесконечный истеричный прыжок волнующий слабую грудь. Легкая беличья рыжина в черных прямых волосах.       Нет, все таки волосы были светлыми. Начинающая редеть беспомощная челка с высветленными тонкими волосками. Он криво улыбается и смотрит скептически. Впалые щеки, те которые так трудно пробрить и приходится подпирать изнутри языком, чтобы убрать настырную колючую бороду. Синеглазый перстень на мизинце делает руку тяжелой, драгоценной, похожей на руку короля в изгнании. Ракушечные линии пальцев, воскрешающие воспоминания о бензине высшей марки. О деньгах и дорогих яхтах. Он упирается этой рукой в худое бедро, предательски расплющивающее мускулы по сиденью.       Глаза будто стали ближе к переносице. Нет. Вместо глаз теперь черные очки, придавшие стрекозью стеклянную красоту лицу. Кажется, будто на тебя смотрит человек с бесконечно черными огромными глазами. Почти инопланетное существо спустившееся с неба на упавшей звезде рассматривает тебя зеркальными фасетками. Проникшее спорами в мозг порождение слепой популярности. Защита от внешнего мира, тонкая пленка безопасности, побуждающая сорвать себя. Как будто ставшие грубее и обветреннее щеки по которым спустились неглубокие еще русла морщин. И золотые локоны, до плеч. Разве это был он? Разве это он смеялся так натужно, откидывая голову назад так, чтобы волосы касались лопаток?       Никогда нельзя понять старик это или мальчик. Даже если он так близко. Тонкие пальцы потирают запястье, хрупкое как стебель цветка. Какие же все таки у него волосы? Он точно был блондином. Или нет? Наверняка не рыжим. Он бы не смог увлечься рыжим. Померкшая улыбка померкших губ, больше не пучащихся в приступах сексуального восторга. Белоснежные зубы обнажаются неохотно, точно улыбка стала драгоценностью или товаром. Пальцы робко касаются губ и тут же отдергиваются как-будто притронулись к горячему. Он любит этого человека. Каждый его жест, наивный и взвешенный одновременно он хочет запечатлеть в своей памяти. Никогда еще он так четко не ощущал, что любит его. Не может без него. Никогда еще не испытывал такой всеобъемлющей тоски при его отсутствии. Когда он вспоминал его, то медленные стариковские слезы скатывались по его щекам. А все таки какого...