Рейс Брянск-Берлин

Вот уже несколько часов локомотив неспешно, на последних вздохах тащится в сторону заданного пункта, неся за собой цепочку вагонов, наполненных пассажирами. Кромешная темень, и тишина, прерываемая лишь биением колёс о железные рельсы. Сквозь плотную завесу мглы пробивается луч поезда, освещавший машинисту путь. На его массивных боках, где не было подвижных дверей, а также на крыше красовались огромные белые круги с двойным пересечением в виде алого креста. Опознавательный знак вещал вражеским и своим самолётам о том, что он абсолютно безоружен, и внутри него — раненные, убитые, врачи и дети — люди, неспособные сражаться. Символика была нарисована криво, даже особо не ждали, когда подсохнет белая краска, сразу рассекая её красным, из-за чего уголки и края были розоватые. Высохло сие искусство уже тогда, когда поезд мчался с поста на пост, подбирая и высаживая своих пассажиров. С началом Великой Отечественной и после первых жертв, пустили по железным дорогам поезда-госпитали, но никто не ожидал, что будет нарушено международное гуманитарное право, гласившее о неприкосновенности пленных, и большое количество совокупных правил во время военных действий. Когда первый локомотив, рассекая собой воздух, мчался отвезти своих пассажиров в безопасное место, его рейс был прерван, упавшими прямо на него, снарядами. Выжить при таких обстоятельствах было просто невозможно. Травмы, несовместимые с жизнью, плюс к этому ещё перевернувшиеся вагоны; нередко, люди становились заложниками огромной раскалённой печи, где выпекались заживо. С цивилизованной страной воюем, казалось бы, а такое мракобесие творят. Ладно будь это случайностью, но видят же гниды проклятые, что едет госпиталь, крест же для них и нарисовали. Думали, по-человечески будет, а оказалось… Огромная наземная машина должна была помогать, но становилась причиной ещё большего количества смертей. Не исключено, что решение Союза отправить своих старших детей с одного фронта на другой — было самым рискованным решением в его жизни. Всего их было четверо; две девушки и два молодых человека. Надо сказать, война сильно поменяла всех, никто не стал исключением. Ни Беларусь, ни Украина никогда бы не подумали, что будут идти хвостом за солдатами, батальоном именуемым «госпиталь». Приходилось быстро обучаться базовым знаниям медицинской помощи и, не дожидаясь момента, ехать за братьями, биться за свободу и родное отечество. Волнение охватывало всех, кто ехал с ними в тяжелых товарных вагонах. Раненые боялись не за себя, им-то терять уже было нечего, боялись за тех, кого вместо них везут в пекло. Ночь, самолётов или какой-либо другой машины, способной затруднить им передвижение, они не наблюдали. Постовые не спали, многие не спали. Поезд ехал предательски медленно и с каждым новым километром замедлялся, что привело к тому, что вскоре его скорость стала равна скорости пешехода. Потом уже, конечно, начали догадываться, что такую многотонную машину с людьми и ценным грузом так просто не остановить, а нос поезда не должен оказаться дальше постовой будки. Немного погодя, послышался скрип колёс, и, после легкого толчка, всё стихло. Никаких покачиваний, мерных стуков, даже птицы не издавали ни звука. Открывать дверь сначала побоялись, но вследствие одобрительного постукивания прикладом автомата по металлу, врачи пооткрывали тяжёлые двери, дабы проветрить душные вагоны. Нервно выдохнув, Россия спрыгнул с вагона, и, цепляя на ботинки болотную грязь, зашагал в сторону невысоких кустов, дабы избавиться от лишнего. Слыша склизкие хлюпанья под подошвами и аромат сырости, он прошёл за кусточки, вставая лицом к поезду, тылом к стволу дерева, но, заметив мелькнувшую поблизости тень, Россия чуть не опустошил мочевой пузырь раньше времени. — Казахстан, мать моя Великая Русь! Ты чего пугаешь? — тихо выругался Федерация, делая свои дела скрытно от чужих глаз. — Зачем высунулся? Хочешь, чтобы немцы черепушку прострелили? — нахмурился русский. Казах немного помялся, но всё же ответил: — Нет, не хотел, чтобы ты один тут бродил… Темно же. Только луна нам, как светило. — Компаньон ты хороший, а вот солдат из тебя — хоть какой. Даже калаш держать не умеешь, горе ты луковое! Не убивать — так обороняться! Зверьё щадить тебя не станет. Либо ты их угостишь свинцом, либо свинцом угостят тебя. — Ты обещал мне помочь с моими навыками, — нескромно напоминает златокрылая птица, пытаясь в темноте разглядеть лицо брата. — Сш… Не говори под руку! Я, кажется, обжёгся крапивой. Спряталась тут, понимаешь, как наш шпион среди фашистов. Вот глядишь, как все, да нет, если приглядеться, и не похож. — Я думал ты философствуешь только в ванне, пока на тебя вода льётся, или когда работать не хочешь, — говорит казах, слыша, как застегивается ширинка, и снова под весом русского хрустят опавшие мокрые ветки. — Это не философия, Казахстан. Всё, что на глаза попадается — напоминает о том, кого сейчас нет с нами. А я ещё и литератор, сам знаешь. Как скажу что-нибудь, так сразу говорите, мол: глубокая философия! Нет, просто отрывки из текстов, которые въелись в память. Размашисто, правда? — Вовсе нет. Как собеседник ты очень интересен, но как гражданин очень груб. — Помнишь стих Высоцкого: «Если друг оказался вдруг, и не друг и не враг, а так» — Если сразу не разберешь, плох он или хорош, — парня в горы тяни — рискни! — смеясь дополнил казах, хватая брата за рукав. — Мы прошли слишком много. И огонь, и воду, — И батин кожаный ремень, — игриво говорит Россия, идя вместе с «солнышком» обратно в вагон, морща лицо от вони жижи под ногами. Всё же, когда поезд двигается, в воздухе повисло спокойствие и в то же время волнение. Мысль о том, что они становятся ближе к окончанию поездки как-будто грела, но поезд не самая тихая машина. Будут стрелять — не факт, что услышат. Привалившись на груду соломы, накрытую тканью, два брата в обнимку с автоматами легли вздремнуть, но казаху не спалось. В случае обстрела он тут будет обузой, а такая роль ему отнюдь не по душе. Нахмурившись, тот локтём растолкал брата в бок, и, получив в плечо прикладом автомата, наконец перестал, видя, как сонный русский на него хмурится, недовольно сморщившись. — Если тебе не спится, я тебя сейчас уложу. Крепко спать будешь. На том свете проснешься, — буркнул Россия, убирая волосы с лица назад. — Ты обещал обучить. Обучай! Прямо сейчас. А то лажа у меня с немцами будет, коли рука дрогнет. — У тебя лажа в любом случае будет. Осечки делать ты мастер, тут я тебе не конкурент, — усмехается старший, беря в руки своё оружие. Прежде чем научиться стрелять, требовалось знать, что внутри тяжелой конструкции. Автомат легко скользил в руках Федерации, словно он его и не касался. Детальки отделялись друг от друга без особой силы, что-то щелкало, что-то брякало, да так быстро, что казах не успевал следить за руками брата. Чтобы не усложнять «солнышку» задачу, русский многие детали называл просто: «Первая штучка», «Вторая штучка», «Палочка», «Пружинка», «Склад для патронов». Сначала пару раз показывал, потом давал брату возможность разобрать его автомат. — Да, вот эту кривую пружинку сюда, потом задвигаем. И да, так как огнестрел был собран здесь, в России, — говорит Федерация, стукнув по внешней стороне оружия, и только потом опустил флажок, потому как до этой махинации, складная деталька не поддавалась. — Заработает всё только так. Качество отменное, но характер наш, русский. Пока пинка не дашь — фиг что сделает. Освоить технику не так просто, к тому же по всему вагону начали тушить свет, и большинство легло отдыхать. Казахстан в своих продвижениях был разочарован, ведь он действительно мог сделать больше, потому, решив отложить сон, он оставил только у себя в углу свечу и, стараясь не сильно шуметь, начал сборку. Детали гремели, ударяясь друг о друга. «Штучка», залетая в «Скважину», громко стучала концом о дно, потому казах стал самостоятельно её туда засовывать, чтобы она лишний раз не брякнула. Перезарядка, щелчок. Уже лучше. Практика есть, а скорость подтянуть успеет.

***

Придётся объезжать всю Чехословакию, ведь Польша на свои границы не пускает. Ладно сейчас они кое-как на поезде, а потом? Сколько придётся сменить транспорта? Чего уж доброго пешком до Праги, а только уже оттуда до самого Берлина. Утром рано в будут в Ужгороде, а дальше пешочком, только в Кравец их смогут забрать, ежели немцы не опередят честных товарищей. Пока ехали ещё остановку сделали. Нужно было похоронить скончавшихся ребят и записать их в книжку. Россия с казахом и ещё парой крепких ребят помогали выносить трупы, копали ямы и со всеми почестями, но не приукрашивая, неглубоко хоронили товарищей, которым было не суждено дожить до конца этого Ада на Земле. Остановились в Брянске. Недалеко уже, немного осталось. Пока санитарки хлопотали в вагонах и избавлялись от лишней одежды с помощью керосина и спичек, старший сын коммуниста вместе с младшим немного отошли в сторону и остановились возле входа в густой, как казалось из-за темноты, лес. Сев у окраины на мягкие листья, «солнышко» прижал сложенные вместе ладони у лба, наговаривая: — Помолимся, и когда-нибудь, Помолятся дети за нас. Где-то в дебрях ранее названного Дебрянска была могила Казахского Ханства, настоящего родителя златокрылого птенца. Видел сын отца только на картинах и был точно уверен в том, что на него ни капельки не похож. Лица у них чутка разные, а так… Конечно, он не папин сынок, больше, наверное, в маму. У Казахстана лицо более ласковое, а сердце более милосердное, чем у Ханства. Где была та загадочная могила знал один СССР, и обещал показать, да только времени всё никак не находилось, а сейчас и искать бесполезно. Положив руку на казахское плечо, Россия крепко сжал ладонь, выводя из транса младшего брата, без слов напоминая, что скоро они отбывают. Слова ни к чему. Сходили с поезда тяжело. Солдаты, и без того уставшие, как собаки, помогали погрузить в вагоны раненых, а потом уж отходили сами. Провожали огромный состав лишь несколько человек, среди которых были братья. Оба они боялись, что с сестрами их, что остались в вагонах локомотива, может случиться тоже, что и с многими пассажирами такой увесистой машины. Делать нечего, попрощались молча да ушли. Но ведь, на самом же деле, надо было хоть проститься с сестрами, в последний раз, может, видятся. Хочется верить, что всё то, что ещё в поезде думалось — лишь богатое воображение России и Казахстана, но верилось с большим трудом. На их глазах по стенам полуразвалившегося дома кому-то одной пулей вышибли мозги, и те с хлюпаньем ударилось о стенку, после упав на пол. Конечно, ему отшибли лишь часть черепушки, но тот сочный кусочек, что отлетел в результате сильной волны, красиво шлёпнулся, оставив после себя темно-коричневый, воняющий отходами след. Картина не из приятных, однако, то не самое страшное. Шли солдатики к знакомым в Чехословакии, кто следом, а кто жильё на выручку искать. Идут два брата, куда — не знают, дорога до Кравца дальняя, за день не дойдут. Попробовать поймать попутку? А безопасно ли? Уж лучше на своих двух, и деньги к тому же сэкономят. — За день не дойдем. Поближе к месту назначения снимем комнатку, и уж потом как-нибудь до Кравца. Устали же оба, зачем на износ идти? — рассуждал Россия. — Стоимость съема на пару суток рубль-два, нам же только передохнуть. Пойдем вон в тот дом, там и отдохнем. По ночи в дорогу отправимся. А коли и заблудимся, войну не пропустим! Младший, улыбаясь, кивнул, идя следом за братом в двухэтажный дом, где они и планировали основаться. Хозяйка им хорошая попалась. За день проживания всего тридцать три копейки взяла, бесплатно накормила и позволила душ принять. Конечно, в выделенной им комнате было немного пыльно, сколько не убирали там, и пахло лёгкой сыростью, но разве то важно? За такие скромные деньги, считай, дар Божий! Аттракцион неслыханной щедрости. Расстелили им на диване. Обмылись, поели, да и спать уже ложатся. Шинели свои поснимали и, как одеялом, укрывались ими, рубашки и штаны отложили, в одних трусах да майках легли. Голова коснулась подушки, а им не спится, ни одному, ни второму. Место новое, да и волнение ещё с момента высадки не ушло. Как они там, их сёстры? А остальные? Где они все сейчас? То неизвестно. Всех куда попало раскидали. Вертясь, никто так и не заснул. У обоих было какое-то чувство странное, словно что-то забыли. Что-то обещанное друг другу. Улыбнувшись, казах лег на бок, подпирая висок рукою, глядя на своего старшего брата, сложившего руки на груди под шинелью. — Сударь, коли обоим нам не спится, не желаете ли Вы, наконец, посвятить меня во взрослую жизнь? — с насмешкой спрашивает тот и, двигаясь ближе, ложится России на брюхо, щекоча его кончиками своих пальцев. — Не время, товарищ. Вы малы, да и спать нам надо. Как же завтра тогда врага бить? Уставшими будем напару, — фыркает в ответ Федерация, натягивая пилотку на глаза, подпирая руками затылок. — Значит пусты обещания твои. И слово твоё не крепкое! — заявляет Казахстан. — Ты не пионер, ты трусливый октябренок! Эти слова задели русского, очень задели. Он уже не пионер, он вожатый. Сам учит детей, парень взрослый, как-никак, а тут ему такое заявляет младший брат. Нахмурившись, тот снимает пилотку, приподнимаясь, сверля взглядом казаха, отчего тому становится неуютно, он успел пожалеть о том, что вякнул что-то про его честь. — Так значит? Не твердо моё слово? Я тебя за такое… О, ты даже представить себе не можешь, что я с тобой за такие слова сделаю! Ну-ка слазь с дивана. Давай-давай! На колени, и стоять смирно, — командует Россия, поставив брата в унизительную позу. — Эх, будь у Ларисы Прокофьевны горох, поставил бы тебя на него! Ну ладно, обойдемся и так. А теперь, открывай рот и вспоминай молитвы. Не знаешь? Ну, гимн отца или деда читай, который больше нравится, — снова фыркает русский и, опуская ступни на пол, притягивает к себе голову брата, укладывая на ноги. Тело казаха нервно вздрагивает, предчувствуя, что за свой слишком длинный язык он хорошенько огребёт. Без стеснений Федерация опускает резинку трусов вниз, беря в руки упругий и слегка мягкий ствол, сжимая, ощущая каждой клеточкой пульсацию вен под тонким слоем кожи. Вид покорного младшего возбуждал, а те напуганные и в то же время игривые глазки, предвкушающее дальнейшие события, просто выводили из быта. Желание наконец испортить детскую натуру всякими опошлёнными действиями и, если уж на то пошло, изнасиловать по всем статьям возрастало с каждой минутой, но им ещё нужно успеть поспать, так что прелюдия как-нибудь в другой раз. Наклонив к себе чужой рот, он заталкивает туда свой детородный орган, чувствуя, как тёплый язычок с любопытством ощупывает его, пытаясь понять, что же это. Инородный предмет стремился к нёбному язычку, вызывая рвотные позывы. Борясь с этим манящим желанием, Казахстан убирает руку брата со своего затылка и, взяв в руку его член, начинает практиковаться сам, посасывая, словно пытался так оставить засосы. Нижняя челюсть предательски начала ныть, но пассив упорно держался, не обращая внимание на возникающие одна за другой сложности. Неприятно было так же, когда попадались паховые волоски. Приходилось отстраняться, высовывать язык, убирать волос и только уже потом продолжать своё занятие. За один раз взять в рот такие размеры трудно, но «солнышко» напорист: усердно начинает глубоко заглатывать, стараясь не укусить нежную часть мужского достоинства, чтобы действительно не встать на горох… Или на что похлеще. Гладкая, размякшая кожа скользила в руке, и, судя по всему, России это очень даже нравилось. Пальцы младшего опустились к небольшому мешочку, зачем-то надавив на него. Прикусив губу и не контролируя процесс, преемник их отца изливается казаху прямо в рот, обжигая язык и нёбо. Распределив мутноватую жижу по внутренним сторонам щек, Казахстан выплевывает чужой член, придерживает губы ладонью и, открыв окно, выплёвывает инородную жижу на улицу, откашливаясь, избавляясь также от слюней. Усмехаясь, старший заправляет своё добро обратно и возвращается на подушку, укрываясь шинелью, дав указания младшему попросить тряпку и убрать остатки их времяпровождения. Бурча, тот закрывает окно, утирает рот рукой и выходит из комнаты в поисках тряпки. Хозяйка же немного удивилась, выслушав отмазку по поводу пыли, которая якобы мешала спать, но ничего не сказала, дав юноше мокрую тряпку.

***

Ночка была богата на звёзды. Мелкие крупинки рассыпались пылью по всему темному полотну, а вокруг загнутого серпа паром плавали облака, тщетно пытаясь закрыть собой светило. Шли оба солдата под свет живой улицы, бродя из переулка в переулок, держа при себе небольшой походный ножичек, исключительно в целях самообороны. Ночью было безопаснее ходить, чем днём, и на то есть много причин: Ночью они смогут скрыться, даже если их засекут, лиц не узнают, в суд не подадут, да и к тому же, те горе-войны нажираются, как свиньи и спят убитым сном. Нет ни души. Это и к добру, и к худу. А вдруг засада? Поди разбери ты этих немцев. Но они никакого подвоха не дождались. Как шли спокойно, так и продолжают, до назначенного города ещё идти и идти! Да тут ещё тупик на пути… Ну не совсем тупик, если верить путеводителю (за 1920 год), а скорее что-то вроде конца дороги. Сюда им и надо. Это для машин дороги нет, а пешему всё ни по чём. Даже этот забор высотой в два с половиной метра. Казах, конечно, мог воспользоваться крыльями, но даже сейчас это слишком рискованно. То, что они никого не видят не значит, что никто не видит их. Перебраться через штыки с натянутой для устрашения проволокой — детская забава, а вот забраться на спаянный в нахлёст гараж с гладкими, зализанными стенами — это уже нечто потруднее. К тому же, их выступ, на который они упирались — убрали, также как и лесенку из кирпичей. — Какой же ты всё-таки тяжелый, — ворчал Россия, помогая брату залезть наверх, подставляя собственную спину. Тот тоже пыхтел, отдёргивая рваные руки от проволоки, цепляясь за что побезопаснее, не спеша перебираясь на другую сторону. Перелезть-то он перелез, а вот спускаться с забора становится затруднительным делом. Старший хмурится, сказав, что если Казахстан сейчас как-нибудь не слезет, то он просто толкнет его вниз, и тот переломает себе свои ребра и драгоценные крылышки, которые были сложены и крепко привязаны к спине, дабы излишне не метались. Сглотнув, казах стал медленно спускаться, ища точку опоры и цепляясь за железные штыки. Брат ведь действительно мог столкнуть, ему тоже нужно попасть на ту сторону, а где-то недалеко немецкая речь слышна. Метр до земли, придется прыгать. Оттолкнувшись, младший приземлился на жесткую поверхность, отчего ноги в коленях подкосились, и, подобно человеку под градусом, казах зашатался, но не упал, удержав равновесие. Федерация снова что-то пробубнил и ловко залез сначала на забор, потом также ловко с него спрыгнул, не придав значение покрытой камнями почве. Махнув рукой, тот велел идти за ним, но вскоре пришлось остановиться. Русский прижал палец к губам и вжался спиной в стену, Казахстан же повторил его манипуляции. Вдалеке виднелась небольшая будка. Сторожевая, по-видимому, являющаяся своеобразным входом в цивилизацию. Можно было бы, естественно, пройти через него, но в таком случае можно было и без яиц остаться. Проползли так, вжимаясь в стену, половину пути. Дома тут более складные на вид, хотя и те крошатся; приходилось спустя километр отряхивать шинели от пыли и налипшей штукатурки. — Вот же чехи, — бормотал Россия, резко опуская и поднимая свою накидку, видя, как с неё слетает мусор. — Чем тебе чехи не угодили? — спрашивает Казахстан, выбрасывая из карманов засохшие листья, непонятно как оказавшиеся там. — Да так-то ничем, народ такой же, как и славяне. Тоже строить не умеют, и чтобы пробраться в цивилизацию, извиняюсь за выражение, жопу надо рвать. А пойди мы через главный ход, жопу бы уже нам порвали. — Ты можешь перестать использовать эти противные метафоры? Я понимаю, ситуация не из лучших, но не надо по этому поводу браниться, как дед наш. — Этот старпер матерится исключительно на французском. Он же не просто хуй с горы, не абы кто, а Император с большой буквы! Даже мат с его уст должен звучать красиво. — Ты тоже тогда матерись на французском. Я перестану пополнять свой словарный запас нецензурной брани, а ты сможешь красиво выражается некрасивыми словами и называться тоже с большой буквы. — Я не помню ни одного слово на французском. Я учил немецкий и английский. И то, первый с натяжкой. — По-немецки не надо. Хотя… В нашем случае, это может спасти нам жизнь. Казах пожимает плечами, подтягивая лямки рюкзака, и идёт дальше за братом. Под ноги попадаются камни, мелкие, но наступать неприятно; в ботинки набивается песок, затрудняя движение. — Слушай, а мы не могли пройти, как гражданские? — спрашивает казах, вытряхивая обувь. — Гражданские с автоматами и в советской шинели? Интересные гражданские. А проверим-ка их паспорта. Ой, а вы чего же, граждане СССР, а не Чехии? Уф, как жалко. Валентин, расстрелять! — с театральной интонацией продемонстрировал старший, закатив глаза. — Почему Валентин? — улыбаясь спросил младший, понимая, какую сказал глупость, но, видимо, брата это только повеселило. — Ну, я не знаю немецких имен, так что пока будет Валентин. Ну и вот, этот Валик просто возьмет, и такой: «Так, встаньте чуть правее. Плотнее, ближе друг к дружке. Не хочу зазря патроны тратить». И всё, минус два лишних рта в нашей советской семейке. Путь продолжили и уже к утру были на месте. Остальные солдаты либо успели отбыть, либо ещё не дошли. Отсюда дежурная часть, есть служебные машины. Гражданские узнали СССРовцев, потому провести их не отказались. Только ехать им предстоит ещё с шестью людьми в довольно тесном транспорте. Казалось бы, в тесноте да не в обиде, но воздуха от этого не прибавится. Спустя час-два поездки, Казахстану стало совсем нехорошо, и он попросил выпустить его, либо же плохо тут будет всем. Тяжелые двери отворились, и спотыкаясь о собственные ноги, казах вышел в сторону густых кустов, подальше в дебри. Желудок буквально выворачивало, эта мука так невыносимо растягивалась, что, не выдержав, златокрылая пташка затолкал в рот пальцы, ощущая, как ему, наконец, удалось вызвать рвотный позыв и избавится от тяжести. Благо в его солдатском ранце оказался рулон советской бумаги, которой можно было вытереть рот или использовать в качестве бинтов. Ну мало ли, на войне все средства хороши, даже то, что изначально предназначалось для одного, приобретает несколько функций. Свернув бумагу, он затолкал её обратно в карман и, нацепив свою сумку обратно, стал возвращаться. Краем уха казах уловил знакомую ругань и звуки побоев. В симфонию птичьего пения это никак не вписывалось; вместо того, чтобы сломя голову рваться к источнику шума, Казахстан тихонько подкрадывается и видит, что все их с братом опасения оправдались. Старшего нацисты прижимали лицом вниз, заставляя глотать дорожную пыль, ещё двое их товарищей были пристрелены вместе с водителем, а те, кто меньше сопротивлялись, получили страшные увечья. Заметив скрывающегося в кустах брата, Россия прижимает палец к губам, веля затаиться и молчать. Их не должны поймать всех, кто-то должен будет рассказать, что произошло и куда возможно отправили его брата и остальных товарищей. Зажав рот рукой, младший с ужасом наблюдал, как Федерацию подняли за шкирку и, рыча ему в лицо, что-то спросили на их языке с искривлённым акцентом. — Ты не мог приехать один! Не мог! Всех своих опарышей Союз призывает держаться вместе! Ты бы не ослушался отца! Ты бы никогда! — немец наверное думал, что Россия его не слышит, иначе зачем было так кричать? Да, Совок наказывал держаться вместе всем, даже самым маленьким, потому одних он бы их не отпустил. Нахмурившись, русский без зазрения совести смачно плюнул в морду нациста, отчего тот зашипел и бросил его обратно на землю, утираясь платком. Взять бы да пристрелить этого засранца его же автоматом, но он ещё может пригодиться в качестве жертвы для шантажа. Да вот только информации от него никакой полезной не дождешься. Союз отправлял всех на фронта с пустыми головами, не говоря где и что. Можно было попробовать напоить отпрыска коммуниста, но то просто пустая трата времени и спирта, он не будет откровенничать и слово не вымолвить. Пить будет, а скучно станет — начнет петь. А что? Надо же как-то занять рот. Затащили старшего в машину, и поминай как звали, а казах стоит на месте, что делать не знает. Вертит головой, снимает рюкзак и шинель, чтобы высвободить свои золотистые крылья, единственный доступный, пусть и не безопасный, транспорт.

***

Винить Казахстан за случившееся так же глупо, как летом на лыжах кататься. Они, немцы, всё равно бы остановили машину. И то было бы далеко не просьбой проехать к обочине для детального осмотра. Что случилось с его младшеньким русский был не в курсе, но он искренне надеялся, что брату удалось благополучно добраться до безопасного места без всяких происшествий. Теперь казаху придется надеяться только на себя и свои силы. Впрочем, к королеве этого огромного роя пчёл Россию доставили довольно быстро. Заставили встать на колени, называть имя и прочую информацию о личности. Третий Рейх скучающе поглядывал на старшего сына своего врага, ожидая ответа из Кремля, куда была послана телеграмма, ведавшая, что его преемник сейчас в Берлине, в руках у арийца. Вопреки всем ожиданиям, Рейх не стал трогать физическое здоровье своего пленного, ведь тот и так вымотан, боли особо не почувствует. Дать ему проспаться, хлеба и готов будет среднестатистический работник СССРовских заводов. Удары должны быть внезапными, ведь так они становятся в два раза больнее. Бить кого-то, когда он этого ожидает так же нелепо, как щекотать самого себя. Мозг морально готовится к боли, и, стиснув зубы, человек терпит. Другое дело, когда что-нибудь лёгкое и хлесткое рассекает воздух с пронзительным свистом, что и подумать не успеваешь, что это, как оно дарит тебе букет незабываемых ощущений. Немцу просто жизненно необходимо, чтобы Россия всё хорошо чувствовал и был в неведенье, не зная, где и куда ударит нацист, а тот будет бить по его гордости и достоинству. Шрамы на теле — повреждённая оболочка, а следы на сознание — навсегда испорченная жизнь, перевернутое кредо.Оставить велит Россию в камере, да покамест не трогать. Это персональная игрушка для одного Рейха. Да, никто и не спорит, что физическая боль не лучше моральной. Человеку с отрубленной конечностью это как никому лучше известно, но, всё равно, тошнота, скручивание в животе от непонятных ощущений тоже не очень ласковы. Порой, моральная боль сопровождается физической. Специально портим тело, грубо говоря, думая, что боль в душе стихнет, а легче на самом деле никому не становится. Что касается Кремля, так вести дошли довольно быстро. Этого и опасался Союз. Однако, Рейх сказал только про его старшего отпрыска, а с ним ещё, кажется, второй был. Обычно эта псина не ограничивает себя подробностями, рассказывая, как мучительно кто-то умирал, пусть и не от его руки. Про пташку златокрылую он бы молчать не стал, уведомил бы, помер казах, али жив. Выходило только одно: Рейх не знает о том, что с Россией был Казахстан, но догадывается, что сын коммуниста приехал в Кравец не один. Как говорил Суворов: «Сам погибай, а товарища выручай!». Это самый что ни на есть тому пример, когда ценой своей жизни Россия не выдает брата и его возможное местоположение. Во-первых: потому что не предатель, во-вторых: потому что не знает, и очень этому рад. Пусть нацист что хочет делает с ним, но Федерация не позволит ему обижать «солнышко». В темнице дни тянулись медленно, хотя какие дни? Минуты плавно перетекали одна за другой, и то казалось сутками. Не отдавая себе отчет в происходящем, предпочитая оставаться в «опьяняющем» незнании, Россия гордо и упрямо не шёл на контакт. Это неспешно, но очень эффективно выводило арийца из себя. Ну что же, раз Россия ничего дельного сказать не может, то сослужит немного иную службу. Служить бы рад, прислуживаться тошно. — Знаешь, а вас — русских, и правда сломать сложно. Тебя можно было бы взять шантажом, будь у меня на руках один из твоих дорогих братиков или сестёр, но я в этом плане беден. Когда с твоим отцом мы были союзниками, он так негативно отзывался о мужеложцах, что мне казалось, скажи я хоть слово против, он порвёт меня и наш договор. Однако, я его опередил… Итак, сегодня, мой дорогой Россия, все страхи твоего отца про то, что ты можешь перейти на сторону «других» станут явью, и к нормальной жизни ты уже не вернёшься. Конечно, твой папочка тебе скажет, что он тебя любого примет, но в душе возненавидит, и в глазах ты его падёшь, как великий империализм. Русский втягивает губы, кусает их, сдирает с мяса подсохшую багровую кожицу, жует, стуча зубами, словно на улице Якутии при морозе минус под пятьдесят без одежды. Ну, можно себя утешить тем, что то, что нас не убивает — делает сильнее. По словам Рейха, он должен будет стать тем, кем является уже давно. Конечно, его расшатанной психике уже ничего не страшно, и моральное здоровье давно исчерпало своё, но немцу этого знать не обязательно. В голове всплывают до покраснения неприличные картинки, и, если нацист захочет затолкать ему в рот свой член, ему стоит дважды подумать, чем это чревато. Нет, Рейх не мазохист и детородный орган ему ещё нужен, несмотря на то, что у него уже есть кое-какой, но наследник. Потому, он ставит Россию на колени, снова, веля раздеться добровольно, иначе он рискует остаться без одежды, потому как в порыве ярости Рейх её просто порвёт, и новую ему выдавать не станут, а если уж и смилуются, то не сразу. В подвале холодно, так что Федерации самому будет выгодно снять свой изношенный свитер с растянутым горлом и рукавами, и полосатую кофту под ним. Не спеша расстегивая пуговицы, он с отвращением поглядывал в сторону любующегося им нациста, думая, что его постигнет та же участь, что и Казахстана в автомобиле: просто стошнит прямо на арийца. Конечно, не от одного только его вида, но и от ужасного запаха затхлости и плесени, от которого, уже из-за постоянства, выворачивает. Послушно сползают с бедёр полосатые брюки, безвольное тело встает на колени, упираясь локтями на свою кровать, и ждёт самого худшего, чего, по его мнению, можно ожидать. Ариец пристраивается сзади и сдирает её, когтями впиваясь в жесткую кожу, оставляя рыхловатые царапины. Русский шипит, опуская голову вниз, лбом упираясь в заправленное одеяло, а нацист, кажется, с отвратительным скрипом открывает какую-то емкость, по звуку напоминающей пластиковую баночку шампуня. Далее бледное тело под Третьим Рейхом вздрагивает, ощущая на себе прохладную жидкость. Действительно, что ли шампунь? Ему знакомо каждое движение чужой ладони, он знает, куда завернут шаловливые пальцы, потому что он сам так делал, он был ведущем в их акте любви с тем человеком, который ему больше всех дорог. Указательный палец входит внутрь, растягивая тугие стенки. Россия простонал, ощущая, как ему резко стало некомфортно. Он теперь имеет честь испытать те же ощущения, что и его младший братик, когда сам просил сделать это. Тогда он не верил, что это больно, что это неприятно, ведь казах так мило стонал, что и не подумаешь, что это стоны боли. К указательному пальцу присоединяется средний, и, упираясь подушечками в разные стороны, растягивают, создавая узкое пространство между ними, чувствуя, как от влаги и сильной теплоты кожа размякла, покалывает. Пальцы с характерным хлюпаньем выходят, отлипая друг от друга, перемазанные в прозрачной жиже. Растяжка даётся плохо обоим, потому что Федерация не может расслабиться, а у Рейха есть все шансы застрять там к чертовой матери. Риск — дело благородное. Используя этот термин, ариец расстегивает штаны, чувствуя, как его натуральная смазка, собираясь на чувствительной головке, начинает впитываться в ткань его исподнего. Хотелось коснуться её, пройтись пальцем по всей длине члена, размазать, дразнить самого себя такими манипуляциями, но можно же сделать лучше. Отводя от себя мысли о мастурбации, тот хватает преемника СССР за бедра, притягивает к себе, головкой упираясь промеж ягодиц, разводит их в сторону и начинает толкаться внутрь, помогая себе рукой. Стало тесно, но черт, это давление так приятно. Движение ограничены, больно будет обоим, так что в интересах Рейха подождать, пока русский достаточно расслабится и напряжение уйдет. Но времени ждать нет, коли поезд тронулся, его уже не остановить. Начинает двигать бедрами, хлюпая, с пошлыми шлёпками тела о тело, неразборчивые слова и стоны, рычание. Во рту русского собралась слюна и густыми каплями стекала на одеяло, пока костяшки пальцев белели от напряжения. Не думал Россия, что это будет так больно! Так больно и низко. Чувство, будто его трахают раскалённым паяльником. Мат или нормативная лексика слетает с языка немца — того русский не знает. У них интонация такая грубая, что любое слово кажется бранью. Когда матовая жидкость заполняла чужое нутро, нацист, кажется, точно матерился. Россия это чувствовал, ему для этого даже немецкий знать не обязательно. Завершается всё смирительным шлепком по белой коже, и чувством свободы в заднице. Все мокрое, отвратное, но… Грех не признать, что это было приятно какое-то время. Немного больно, немного необычно, но все мы с чего-то начинали. Третий Рейх уже ушёл минут пять назад, а Россия всё стоит на коленях, словно, ожидая наказания, как в детстве, когда даже для того, чтобы ремня получить, нужно отстоять очередь.

***

Казах добрался до поста с тяжелыми легкими и почти онемевшими конечностями. Встретившие его солдаты попытались узнать, что же случилось с командой, но сначала тому дали отдышаться и воды. Рассказал, как немцы пулями разбрасывались, как его брата старшего увезли и всё в таком духе. Конечно, его не оставили одного, как и других советских солдат, и рейсы по той дороге были отменены для безопасности граждан. До Кремля дошли вести о том, что Казахстан живой и почти невредимый, вместе с остальными ребятами ожидает конца налёта немцев на Прагу, где-то далеко от их городка. Где-то под Уралом, в городе N прячутся и другие СССРовцы. Среди них прибалты и одна славянская страна. На житьё грех жаловаться. Грузия с тремя братьями, вообще, в Сибири, и ничего. Уже к концу зимы сорок четвёртого, детей стали собирать по всей территории обратно в Москву на том же поезде, на котором Казахстан и Россия с сестрами ехали до Брянска. Тоже товарный, окрашенный в серый, опознавательные знаки зашифрованы, незнающий не поймет. Трудности возникали, в основном, с самыми маленькими, особенно с Эстонией: он постоянно плакал, не хотел спать, отказывался кушать и страшно капризничал -, но на маленького братика никто не злился, он же не виноват, что ему так страшно. Чтобы его хоть на какое-то время успокоить, в губы ему пихали жирную масляную лепёшку с кунжутом, которую малыш использовал как соску, рассасывая, глотая обмякшие кусочки хлеба и масла. Немецкие войска ослабли, это и послужило причиной возвращения всех маленьких республик в родную обитель, которой теперь не угрожало повторное сожжение. Казаху придётся ехать домой в гордом одиночестве. Сначала придётся добраться как-нибудь до Львова, а от него уже прямым рейсом до Москвы. Но, а как же Россия? За Россией Союз приедет сам лично в Берлин и отвезёт домой, на родину. Случай тысяча восемьсот двенадцатого года снова повторился, только война длилась дольше и ожесточённее. Нет никакого желания рассказывать, что пришлось повидать своими глазами тем, кого коснулось это кровопролитие. Нет в России ни одной семьи, в которой не погиб хотя бы один человек, нет никого на земле советской, кто бы жизнь не отдал за освобождение своей родины. Об этом подвиге напишут книги, посвятят более тысячи песен и ещё больше слов благодарности, отстроят Ленинград, сделают краше прежнего, и всё наладиться. Да, было приятно видеть, с какой силой Рейха впечатывают в стену, окрашивая обои в атласный цвет. Союз был готов поставить котёл с кипящей смолой и утопить там эту гниду. Можно со святой водой ещё. Так, на всякий случай, уж чтоб наверняка. Но всё решит не он, а нюрнбергский процесс. Не бог ему судья, а суд. Повесят ли или расстрелять прикажут — не его дело, лишь бы избавились от этой падали раз и навсегда. Сына наследства лишать не будут. Поставят ограничения, предупреждение сделают, но наказывать за то, чего он не совершал — не их метод. — Метанолом бы его напоил, да не поймут меня. Скажут мол, яблоко от яблони. Бывшие союзники же, от кого ещё мог нахвататься, — фыркал Союз, крепко сжимая в руках руль машины. — Казахстан уже поди дома. Ну и кашу же вы заварили! Как, говоришь, он не попался немцам? — Укачало его, мы машину остановили, он вышел, ну, нас остановили какие-то типы, документы требуют показать, а у меня автомат, шинель, не каждый день встретишь, так сказать. Ну и залезли мне в паспорт, а у меня там всё. Остальным тоже досталось. Я парочкой ударов отделался, а их постреляли, и будь здоров. Они знали, что я не один, но раз никого больше нигде нет, то придётся довольствоваться только мной. — А чего делал-то с тобой этот ирод? Допросы бесполезны, это я и сам знаю, но побои на тебе такие сильные, что он там хотел от тебя? — Хотел… А что-то про тебя спрашивал. Что уже не вспомню, не до того было. Он нарушил всевозможные статьи мирового гуманитарного права. Что ему грозит? — Расстрел. В лучшем случае виселица. Мы не злые, пытать не будем. Надо убить — убьём. Быстро и безболезненно. — Мм… — безынтересно мычит Россия, облокачиваясь на спинку пассажирского кресла, уходя в себя. Надо будет попробовать с Казахстаном ту позу, когда ему ещё очень хорошо было. Его пассия это оценит, и вряд ли спросит, откуда приобретённые навыки в любовных утехах.