Mother, can you hear me?

      Я потерял тебя, мам. Ты дала мне шанс на жизнь, ты унесла его с собой в могилу. Ты вела меня, а я был твоим светом, как мог, освещая тебе путь к твоей мечте. Гори тысячу раз эта мечта. Если бы я знал, чего она будет стоить. Я бы предпочел тебя несчастную без этого проклятого трона, но живую. Я бы предпочел не помогать тебе в этом путешествии, что кончилось для тебя смертью. Я сожгу сотню раз проклятый трон и не устану. Памятник смерти, что занимал твои мысли сильнее мыслей о себе самой, сравняю с пустотой. И твоим именем буду реветь в небеса.        Так закололо. И будто воздуха лишили. Кто посмел? Как случилось, что я был не рядом? Как мне видеть теперь твой безжизненный взгляд? Ты же шутишь ведь, мама? Поднимайся, кричи, снова жги или смейся. Только так не лежи без движенья на хладном полу. Только встань, распрями гордо спину, вновь прильни своим телом горячим к уставшей сыновьей спине. Перестань притворяться холодной. Я твой сын, хладнокровный, но ведь ты — это пламя и кровь.       Недвижимая лежала. Не спала, не притворялась. Я не глуп, чтобы верить, будто с кинжалом в сердце можно жить. Особенно с таким, которое разбило его на кусочки перед остановкой. Он нашей крови, но чужой. Я не стану признавать его. Но ради твоей любви к нему, мама, я пощажу. Как ты щадила целый мир, когда как я бы сжег его дотла.       Будь моя воля, я бы ни за что не отдал тебя им. Ты моя, до конца и после него. Ты заслужила быть царицей в небесах, что были нашим общим домом. Там, в вышине, мы были недосягаемы, неуязвимы, счастливы. Ветер наш и солнце наше. Весь мир под нами, а не мы под его обломками. На земле ждала только погибель, умело спрятавшись в родных тебе лицах. А для меня никогда не существовало других лиц. Только твоё.       Я бы сжег твоё тело, и лег умирать в твоем прахе. Мы бы ушли, как и были рождены. Но я отдам тебя им. Здесь тебя любили. Здесь все было по-настоящему. Ты была счастлива тут, и твоя улыбка могла осветить весь Миэрин. Здесь всё ещё ждут тебя, миса. Но я принес им лишь твоё окровавленное тело. (И закат того государства будет пылать тем же цветом, коим окрашены твои губы.) Они похоронят тебя, проводят в последний путь как Королеву. Ты моя королева и всегда ею останешься.       Где тот мир, где мы бы снова могли встретиться? Выше гор? За облаками? Твоё мертвенно бледное лицо отражается в моих слезах, как когда-то ещё живое лицо отражалось в глазах, глубиной, как моя любовь. И я снова хочу увидеть тебя. Что мне сделать, мама? Сколько просторов мне нужно спалить, чтобы вновь вернуться к тебе? Чтобы сидеть на твоём плече. Чтобы ты, как прежде, сидела на моем...       Он был бледен и потерян. Его глаза были сухими, когда он вышел на выступ, заметив меня. Но хлынули слёзы, едва он упал на колени и коснулся рукой лица твоего. Когда он нёс тебя по улицам, сквозь людей, что тянули к тебе свои руки, он был нарочито спокоен. С того дня больше я не видел его слёз.       Но я видел, как он не желал тебя отпускать. Твой верный воин оставил тебя во дворце, пытаясь найти способы сохранить от разложения твоё тело. Но ты была рождена свободной, ты несла освобождение. Кто знает, может, не по своей воле. Судьба просто диктовала правила. Диктовала их и кровь. Наша общая с тобой кровь. И ты шла вперёд, подгоняемая холодными ветрами и жгучими ударами неверящих по нежной коже, опаляемая солнцем и злыми языками. Борьба, смерти, чужие руки с отравленной водой, протянутые к тебе. Интриги, войны, кровь. И в итоге лживые слова, сказанные за миг до смерти. Протянутая рука — а в ней твоя смерть с ароматов крови на лезвии его.       Ты так верила. В свою силу, в свое предназначение, в своих людей. Ты любила этих покрытых человеческой кожей ящеров. Ты прощала. А они раз за разом причиняли тебе вред, предавали, убивали твою веру. А затем убили тебя. Почему ты выбрала их, мама? Ведь у тебя были мы. И мы должны были остаться семьей до самой смерти. Но ни Визериона, ни Рейгаля, ни тебя нет со мной сейчас. Я один, пустой, как и всё вокруг без твоего дыхания.       Ты должна была сжечь весь черный и непокорный мир. А он решил сжечь тебя. И горько поплатится за это. Я клянусь тебе, мама. Кровь твоя привела тебя к верному решению. Не любовь, а страх. Всю любовь ты отдала нам в дар, и больше на этих жалких существ не осталось. Но они и не заслужили твоей нежной руки прикосновение, твоего теплого взгляда, сладкого звука голоса твоего. Я горжусь своим происхождением, я горжусь тобой, пускай твоё решение и привело тебя к смерти. Я не отрекусь. И буду жечь, пока не разрушу это колесо, как ты и завещала.       Вот здесь тебе будет удобно? Ты чувствуешь ли кожей мягкую траву? Слышишь запах цветов и песню ветра для тебя? Я бы спел вместе с ним, но ты научила меня лишь рычать. И я буду рычать в твою честь и сжигать до тла каждый дюйм их мира, за который они так боролись. Я клянусь тебе. Ты будешь мной гордиться. А затем, я надеюсь, взлечу так высоко, что смогу достичь твоих чертог. И ты мне вновь улыбнёшься, и глаза засияют жизнью искристой. И я навсегда забуду мёртвое выражение твоего лица.       Вот только сейчас… Прилягу подле тебя, отдохну. Силы будто разом покинули, а ведь ты растила меня борцом. Кто теперь будет учить меня, мама? Как теперь мне услышать вновь твой голос? Если я лягу совсем рядом, смогу ли я ещё раз услышать сердца твоего стук? Дыхание? А твои руки на моей коже? Слышишь, мама, я лежу и не могу подняться. Ты больше не двигаешься, и я обездвижу мир в отместку. Сейчас только полежу подле тебя... Ещё немного. Совсем малость. Может быть, услышу ещё раз сердца твоего биение.