В объятья разочарования

«Ты сможешь простить меня?», спросила Санса, и Джону следовало почувствовать её упрямство, лязгающее челюстями, выливающееся из-под светлых, в прожилках сосудов век. Следовало понять в тот миг, когда Санса, отогревшаяся, сжимающая его руку в своей и едва-едва улыбающаяся розовеющими губами, впервые заговорила о Винтерфелле. Джону следовало бы раскрыть самому себе глаза, за волосы схватить и рычать: смотри, смотри, она пойдёт по головам, по твоей пройдёт, если надо, да ты и сам подставишься. Не дочь Неда Старка — дочь Серсеи, волчица среди львов, взращенная в жестокости, закостенелая, сбросившая шкуру пташки, оскалившая зубастую пасть; отшлифованная интригами Мизинца и издевательствами Рамси. Смотри же! Не на огниво волос её, в которые бы запустить пальцы, на холке схватив, как волчицу; не на тонкую улыбку и, не помогут ему хохочущие над ними всеми боги, на то, как она опускает глаза и как падают тени на алебастровые скулы. Санса глядит на него, а острота взмахов её ресниц режет у Джона где-то между рёбер, стекая горячей волной, кипящим маслом вниз. Не девочка уже, мечтающая о лете и бравых рыцарях, приносящих своим дамам короны из цветов. Не девочка вообще, и Джон не думает, сплёвывает осознание того, что ублюдок Болтон к ней прикасался, задирал сорочку и брал раз за разом, глотая её крики, выпивая всю боль с разомкнутого в агонии рта. Он бы разрывал его на части, не гончими, не оголодавшими суками — своими же руками, пока Рамси бы не взмолился и не распался на куски, издохнув. Когда всё же Джон думает об этом, кислая тошнота подступает к самому горлу. Санса была разломана на осколки своих же костей, пережёвана и выплюнута не переваренными останками под улюлюканье своих мучителей, мужей и всех тех, кто обещал ей лучшую жизнь, затягивая в зыбучие пески нагромождённой лжи. Санса собрала себя, склеила, сшила, вытащила за волосы и протолкала в глотку воздух. К свободе. К свободе и власти, к игре в престолы. А Джон смотрел на неё и не видел. Джон смотрел, вгрызался зрачками в бьющуюся жилку на шее. Джон смотрел и видел лишь то, как с губ сестры срывается шумный выдох, стоило им оказаться близко друг к другу. Её дыхание плавило жаром его кожу, и были секунды, когда в сторону отступали и война, и долг, и близящаяся смерть, и всё то, что их изжирало каждым днём. В эти мгновения были только они — в гулкой тишине каменных плит, с выдохом Сансы и трещащим по швам контролем, наполняющим рот вязкой слюной, подстёгивающим, бьющим хлёстко в загривок, чтобы оттуда штормовой волной стечь по позвоночнику, пересчитывая и перебирая каждую кость. И Джону хотелось толкнуть её, синеокое наваждение, к стене, и целовать до тех пор, пока она не задохнётся в его руках; пока не перестанет вырываться, пока не сдастся на его милость и не откроет свой жаркий рот; пока не даст вылизать его и иссушить. Джону хотелось задрать юбку тяжёлого платья и пролезть огрубевшими пальцами между бледных бёдер, к жаркому и влажному, чтобы Санса всхлипнула и выгнулась, поддалась своему же желанию, искрошилась масками безразличия и учтивости, вырвалась гортанным стоном, что эхом бы разнёсся по коридорам. Это животное желание изламывало его всего. В такие минуты Джону становилось страшно до сжимающихся под кожей внутренностей, и он первым делал шаг назад, в гулкие объятья разочарования, стоящего тут же, ждущего и елейно скалящегося. Джон ненавидел его. Иногда ему мерещилось, что оно глядело на него глазами Сансы. «Сможешь ли ты простить меня?», спросила она, и глаза у неё были покрыты наледью слёз, замёрзших, не вытекающих из уголков глаз. Им обоим было слишком больно. Санса прижалась к нему, впаиваясь, и Джон сорвался, сжал руки и зажмурился, дыша так часто и глубоко, впитывая запах, который должен был узнать иначе; который разложил бы по нотам, касаясь обнажённой кожи, что горела бы и розовела под его губами и колкой щетиной. Джон дышал, как в последний раз, и не хотел размыкать рук. «Сможешь ли ты простить меня?», спросила Санса, и он ответил, зная, что врёт наполовину. Зная, что не сможет переступить границу. Джон ответил. И сделал шаг назад, в гулкие объятья разочарования.