Ты мое все

Если бы еще несколько лет назад кто-то сказал Тодороки, что после выпуска из Академии они с Кацуки съедутся и начнут вить гнездо, он бы покрутил пальцем у виска и предложил этому человеку обратиться за срочной помощью к психиатру. Об их отношениях в Академии догадывались многие, но наверняка знали лишь Деку, Иида, Очако и Киришима. Заикнуться и спросить прямо в лоб смельчаков не находилось, да и сами парни особо не светили. А началось все как-то само собой, случайно и бестолково, как и все их стычки, как драки на эмоциях, а по-мнению чересчур проницательного Деку —вполне предсказуемо. Шото и сам потом понял, что все к тому и шло: от скопившегося между ними напряжения воздух едва не искрил, и всем в радиусе двадцати метров становилось слегка неловко. Возможно, за то, что они все еще вместе, Тодороки стоит сказать спасибо их терпеливым и невероятно тактичным одноклассникам. Потому что, если до чуткого слуха Тодороки иногда и доносились комментарии и шепотки Каминари в духе: «им кто-нибудь скажет?» или «лучше бы номер сняли», Кацуки до поры до времени находился в счастливом неведении. Тодороки в общем-то плевать хотел, кто там и что о нем говорит, но вот Кацуки таких намеков в свой адрес точно бы терпеть не стал. Кацуки тогда настаивал на соперничестве — Шото не возражал. Первое время он вообще думал, что у Бакуго встает только на драки. Когда во время спаррингов ему удавалось уложить Тодороки на лопатки, Бакуго незаметно притирался бедрами и с ликованием смотрел на поверженного соперника. Они лупили друг друга на тренировках — с квирками и без них — сражались плечом к плечу против злодеев, а после расходились, чтобы затем будто невзначай столкнуться где-нибудь в коридоре, облапать друг друга, быстро прижавшись, и разойтись вновь. Тодороки помнит каждый раз, когда Бакуго жадно и яростно вжимался в него через одежду, каждый сорванный поцелуй, его взгляд, когда он входил в адреналиновый раж, и запах взрывной смеси на его руках. Тодороки не сомневается, что рано или поздно они оба перегорят, что Бакуго переступит через их «недоотношения» и просто пойдет дальше. Тодороки старается не обращать внимания, как неприятно тянет в груди от этих мыслей, но он уже не может остановиться и перестать накручивать себя. — Будешь ходить с такой кислой рожей, перестану тебя целовать и уйду. — Ты и так уйдешь, — вздыхает Тодороки и отводит взгляд в сторону. Вместо ответа Бакуго шлепает его по щекам, захватывая лицо в ладони и вынуждая посмотреть в глаза:  — Никуда я не денусь, понял? И ты тоже. Я — твой. Я выбрал тебя, так что, будь добр, не заставляй меня думать, что я ошибся. В ту же ночь Бакуго пробирается в его комнату, и Тодороки осознает — сегодня они зайдут намного дальше обычного. — Я девственник, — признается Тодороки и начинает ерзать на футоне. — Я ничего об этом не знаю. Бакуго усаживается напротив и снова смотрит, как на идиота. Шея краснеет моментально, затылок печет от смущения. Тодороки не выдерживает испепеляющего взгляда Бакуго и первым отводит глаза в сторону. Ну вот, теперь его парень (его парень, да, он называет так Кацуки уже некоторое время, но совсем тихонько и только в своей голове) подумает, что Тодороки неопытный лузер, и вообще, бога ради, зачем он с ним связался. — А я по-твоему кто, первый ловелас в этой общаге? — Так ты тоже… — Шото смотрит в ответ удивленным и неверящим взглядом. — А что тебя так удивляет, — покраснев, огрызается Бакуго. — Когда бы я успевал кадрить кого-нибудь, если каждый день мне приходится надирать вам с Деку зад. После слов Бакуго сердце вылетает наружу, делает небольшое сальто и наконец-то встает в то самое правильное положение, от которого на душе вдруг становится легко и радостно. Тодороки не в силах сдержать искренней улыбки, он бросается к Бакуго и виснет на его шее. — Задушишь ведь, — хрипит Кацуки, но не отталкивает, а просто молча обнимает в ответ. Все оказывается до смешного простым, хотя Тодороки и нервничает первые пару минут. Они замирают друг напротив друга: раздевшиеся до конца, в первый раз за все время настолько голые и открытые, Шото не может оторвать глаз, чувствуя как взгляд Бакуго скользит по его коже в ответ. Он возбуждается только от этого: протянув руку, прикасается к подкаченной груди Бакуго, гладит пышущую жаром кожу. — Что дальше? — Не знаю, — стараясь дышать ровнее, честно признается Бакуго. — По ходу разберемся. А пока… — Можно я просто лягу на тебя и мы поцелуемся? Слова Шото срывают последние предохранители. — Мне нравится ход твоих мыслей, Половинчатый, — улыбнувшись в ответ, Бакуго тянет его за руку и заваливает на себя. — Очень нравится. *** Бакуго искрит: шумный и яркий, с широкой и зубастой ухмылкой, — не заметить такого как он было нереально; игнорировать — просто невозможно. Таких ребят можно почувствовать в любой толпе, даже не делая ничего особенного, они как-то незаметно меняют климат в коллективе, выкручивая его на максимум и приводя все вокруг себя в боевую готовность. Если бы Тодороки попросили назвать людей, повлиявших на его развитие, он бы не задумываясь ответил: Мидория и Бакуго. Последний рос с какой-то нереальной прогрессирующей скоростью, бежал по головам — не перескочит, так раздавит. Он выбрал его, и Тодороки не оставалось ничего другого, кроме как бежать рядом, плечом к плечу, стараясь не отставать. Бежать изо всех сил. Если бы лет десять назад Тодороки сказали, что в своей свадебной речи он будет вспоминать все это с улыбкой, он бы ни за что не поверил в такой бред. «Мы выросли вместе», — просто скажет Шото и мягко улыбнется. И это не только про них с Бакуго, это про каждого, кто сейчас стоит здесь. Они росли вместе, плечом к плечу, друг над другом и над собой. Он оглядывает лица бывших одноклассников: кто-то завел семью, кто-то ушел с головой в работу, но они все здесь, в этот важный день они приехали, чтобы поздравить их с Бакуго. Тодороки переводит взгляд на стоящего рядом Кацуки и ласково улыбается, отвечая священнику: да, тысячу раз да. Потому что, если вы спросите Тодороки, что для него Бакуго, он просто ответит — все. Он вся моя жизнь.