lullaby

      Это была юность, которую у нас отняли, а потом прописали в раю по ложке в день, по сладкой таблеточке под язык после еды. Это были скошенные ряды домов, упрямое солнце, разливающееся по твоей куртке; это была последождливая среда, когда мы шмыгали носами и не надевали шапок.       Это была оттепель.       Это была тень твоей руки, высоко поднятой в небо - распухшей под гипсом после неудачного февральского дня на катке. Это было четыре часа, привкус ярко-сладкой колы на языке, ком в горле то ли от смеха, то ли от слёз - меня с моей пятнадцатилетней агонией кто бы еще разобрал.       Это были мы. Это был сон.       На заре нового тысячелетия мне хотелось бы рассказать тебе обо всем, что произошло, но нас еще не разделяли экраны смартфонов и тусклый мерцающий свет от них, поэтому все, что хотелось рассказать - копилось до следующей встречи.       Это была юность, которой у нас не было - твои волосы рыжие и переливаются на солнце, как янтарь; день весной становится длиннее и длиннее, я не думаю об учебе, в моей голове три тысячи ярких конфетных фантиков с твоим лицом на них. Ты улыбаешься, не стесняясь брекетов, и моргаешь, и существуешь, ты здесь, ты сейчас. Я с тобой.       Когда мне было пятнадцать лет от роду, кто-то тебя у меня украл. Кто-то тебя у меня вычеркнул, встряхнул флакончик с замазкой и сравнял цветом с тетрадной страницей, заштриховал слой за слоем гелиевыми ручками. И все позабылось, как будто и не было - неровные серые дороги, истертая поверхность скейта, любовь к стихам, краснощекая и красивая надежда, с которой хотелось смотреть на грядущее. У тебя родинка была на скуле и четыре маленьких ниже, как йодовые точечки, как нарисованные и придуманные. Ты пророчил мне счастье, брал за руку и водил по линиям, дурачась, говорил "Тебя ждут приключения, ждут неизвестности, счастье, и любовь тебя тоже ждет". Мальчишеские тонкие пальцы со сточенными под гитару ногтями, с нелепым вопросительным знаком на тыльной стороне ладони - сомнительный сувенир от друга, который хотел стать татуировщиком.       Десять лет спустя я ни волос твоих золотых не помню, ни родинок, ни татуировки - все слилось в кожу неопределенного оттенка, и тот я вообразить и нарисовать в голове никак не могу. Ты мне был напоминанием о юности, о том, что мы глупые и смешные всегда, что у нас большие сердца и стоптанные кроссовки, а сейчас я не помню кто ты и сама себя не знаю, не понимаю, не вижу.       Десять лет спустя я меняю тактику каждый день - то начинаю все ненавидеть, то любить, то хочу сжечь и выкинуть к черту все списки и планирования, то расписать намереваюсь каждую минуту по секундам. Я боюсь оставаться в тишине своих мыслей, потому что мне кажется, что тогда время капает особенно гулко, как вода в пещере эхом отдается. И тогда оно перестает существовать, и у меня крутится в голове (как пленка твоего любимого фильма, помнишь, "Пляж", когда ты ставил видеокассету и мы пили пиво вдвоем из одной бутылки) одно только заевшее "Зачем?". Пять лет пролетает как год, мы идем по-кругу, по-кругу, по-кругу, ноги наши наливаются тяжестью, все повторяется из раза в раз.       И в голове моей солянка, каша, салат, неудавшееся блюдо, которое надо было приготовить строго по рецепту, но уже поздно; из обрывков мыслей, суждений, сказанных кем-то фраз по ТВ. Я не знаю, как это - чувствовать, как это - делать то, что нравится, я не плохая и не хорошая - я нейтральная, серая точка на миллиметровой бумаге, пятно на книжном развороте, маленькая чернильная клякса.       Город словно бы каждое утро выводят сызнова под копирку, в нем ничего не меняется; каждая минута, проведенная в нем, кажется повторением одной из предыдущих. Всё-всё-всё когда-то уже случалось, что-то и не раз, и не два. Мы можем только притвориться, что не видели этого раньше, состроить комически-удивленное лицо, посмотреть "в камеру", как в Офисе. Но ничего не меняется. Так верни же меня туда, где все казалось новым.       Помнишь, в нашей юности, которой никогда не было, нам казалось, что все еще впереди?       Я пишу все те же тексты, что и много лет назад, пью горький черный кофе, потому что молоко закончилось, и во взрослой жизни оказалось, что пить кофе без молока - не так уж и страшно.       Я не меняюсь практически, и это плохо, наверное, максимум - смотрю на что-то по-другому, под новым углом и ракурсом, и от этого хочется сбежать, упасть куда-нибудь в Вандер-ленд, отключить провод питания.       Твои руки холодные и день не ладится, десять-мать-их-лет-тому-назад. Твои руки холодные берут мои ладони и ты рассматриваешь их, щуришься подслеповато. Осень сдается рано и снег летит с неба легким, парящим, но леденящим и наводящим грусть, как недоброе предзнаменование, как плохая примета.       Ты говоришь - пиши. Делай что-нибудь. Изливай, как можешь, как умеешь. Даже если все совершенно плохо.       Я говорю - не могу. Разучилась. Мысли больше не клеятся. Долгие часы в офисе, долгие часы в диджитал-мирах, долгие часы в попытках забыться, а потом осознание, острое, как бритва - это твоя же жизнь сейчас проходит. Это твою же жизнь ты сейчас так растратил, разлил, как кувшин с молоком по неосторожности.       Я не могу больше в мысли. Тебя нет, юности нет, свобода пахнет стиральным порошком и звучит ежеутренним будильником, но больше не целует взасос и не жжет голени крапивой. Свобода только прикидывается таковой, на деле она - просто мягкая, добровольная зависимость от зверей, которые тебя съедят во сне.       Переоцениваешь, вспоминаешь, раскладываешь по полочкам прошлое - и оказывается, ничего оно не стоит. То иллюзии были и коллективное помешательство, юность наша - это неправда, это сказка, выдуманная после того, как был написан слишком грустный сюжет. Написали, протянули повествование, раздали роли усталым прокуренным актерам, а потом дополнили, видоизменили, натянули улыбки на лица. И кажется, вспоминая, что чего-то же оно стоило? Чего-то же было, правда?       Я вижу тебя, когда глаза закрываю. У тебя желтая шапка, которую учителя безрезультатно пытались заставить тебя снять, пока ты в классе, рыжие кудри и одна ямочка на впалой щеке.       Не было у нас юности. Не было у нас времени, даже если и было, от него остались одни пыльные мысли в наших головах, и ничего, ровным счетом ничего мы не получим от мысли, что что-то когда-то случилось. Ты обнимаешь, обвиваешь длинными руками, комната такая знакомая - тот же потертый шкаф, окно на четвертом этаже. Там теперь живут другие люди, они разрисовали эту квартиру так, как им захотелось, как чувствовалось, и все теперь там другое. Но я выдумываю эту комнату заново - строю по памяти, дополняю по забывчивости.       В твоих руках как в лете две тысячи девятого - мне тепло и улыбчиво, школа начнется не скоро, июнь только разгорается, пышет первое летнее солнце. Все первое и все новое, хочется прикасаться и узнавать. Это иллюзия, конечно, сплошной обман, фикция, и тебя никогда не было - но кто мне запретит историю перевирать, если её не исправить, если это моя история?       Ты гладишь по волосам, ложишься рядом. Тянешься к бумбоксу и включаешь что-то на нем, что-то из девяностых. Кассета немного шипит и барахлит, но мне без разницы, если честно.       Ты шепчешь: "Все бессмысленно, девочка моя. Прекрасные дни проходят, ужасные дни проходят. Все, кто пришел, однажды уйдет. Ничего не имеет значения. А ты придумай. А ты сочини".       И я засыпаю.