"Лети"

Антон с детства любил небо. Высокое и прекрасное, всегда изменчивое, к нему тянуло невыносимо. И пока его сверстники, дети совсем ещё, думали, как устроят жизнь свою на земле, Антон мечтал стать лётчиком. Благо альфой он уродился крепким и зорким — никто бы не стал сомневаться в его возможностях. Только мать вздыхала, приговаривая, что не дело им, простым рабочим, рваться на недосягаемые высоты, говорила маленькому сыну, что перво-наперво надо найти себе доброго подкладистого омегу, здорового и крепкого, а потом уже летать. Ведь должен же дома кто-то ждать, как без этого, душа без тепла любимого зачерствеет. Антон ей не возражал, ведь помимо неба ещё очень любил Арсения, мальчишку-омегу из соседнего дома, и его глаза — голубые и ясные, как майское небушко. Тот был умён не по годам, и семья у него была куда обеспеченнее, но дружить с Антоном это ему нисколько не мешало. Весь двор их окрестил женихами, и у Антона нещадно горели лицо и уши, пока он провожал Арсения на закате домой под дружное хихиканье ребят. Смеяться в голос они не решались, Антон на голову возвышался над каждым из них, и злить этого жирафа было себе дороже. С возрастом ни Арсений, ни привычка его оберегать и защищать никуда не делись, только дружеские прогулки и игры в казаков-разбойников уступили место свиданиям, наскоро сорванным с какой-нибудь клумбы цветам и робким поцелуям. Их истинность Антон осознает немногим позже, когда ввяжется в кровавую драку и будет готов разорвать на куски своего приятеля, грязно пошутившего по поводу того, что Арсений у них самый красивый омежка и явно уже был многими опробован. Тогда его вёл чистый инстинкт защитить своё, и Арсений после той драки ещё долго привыкал к тому, что в его присутствии никто больше не отпускал пошлых шуточек и намёков. Антон пусть и был предводителем всего лишь шайки дворовых ребят, его истинного всё равно уважали и чтили, пусть за глаза и считали слишком гордым и надменным. «Сдалась тебе эта льдина», — говорили Антону товарищи, а он лишь отмахивался. У него теперь было две любви — небо и Арсений, и отказаться от чего-то одного было уже невозможно. Обе его мечты исполнились. Он стал лётчиком, одним из лучших на курсе, и воздух кипел в его жилах всякий раз, когда он летал. Дома же его ждал Арсений — всегда заботливый и почти всегда послушный, щебечущий что-то увлечённо, пока накрывает на стол, об успехах спектаклей, в которых он играет. Антон слушал его голос, как самую сладкую музыку, а после целовал — долго и крепко, жадно, пьянея от отзывчивости Арсения. А утром он снова улетит, лишь надеясь, что небо будет ясным — под стать Сениным глазам. Что небо помилует его и отпустит на землю, домой, к Арсению. Надеется, а всё равно фотокарточку любимого с собой носит, как талисман. Ведь как бы он ни любил заоблачную высь, Арсения он любил сильнее. Отказаться бы от самолётов, ведь опыта уже хватает, чтобы натаскивать новичков, но Антон не успевает — начинается война, и его, как одного из блестящих командиров, бросают на передовую. Арсений тоже ничего не успевает. Они с Антоном простились наскоро, не сдерживая слёз, целуясь, как в последний раз, шепча обещания. Он уже несколько недель как знал, что носил под сердцем их общее маленькое счастье, но сказать не решался, ведь Антон и без того был занят, и взваливать на него новый груз ответственности не хотелось. Совсем ведь спать перестанет, дурак. Арсений думал, что у него в запасе всё время мира, успеет ещё рассказать своему Антону. Но он не успел, не решился, испугавшись, что Антон пробьёт им по белому билету и спрячет где-нибудь. Арсений знал, что Антон ради него на всё готов: и оставить небо, и остаток жизни провести с клеймом белобилетника-дезертира. Собственная честь его мало заботила, если под угрозой был его истинный. Но Арсений был умнее рядовой омеги, чувствовал, что жить с самим собой Антон не сможет, если не примет бой. На него ведь рассчитывали, ему доверили хороший самолёт и кучку молодняка, — подвести их Антон себе не позволил бы. Арсений рассказал ему лишь несколько месяцев спустя, в одном из писем, но ответа так и не дождался. Тянулись месяцы, время, проведенное в почти осадном положении, многих сводило с ума, но только не Арсения. Он ждал письма, верно и почти отчаянно, но дождался только похоронки. В ту ночь он не спал, захлебываясь рыданиями, отказываясь верить, ведь не мог же Антон погибнуть. Опытный лётчик, закалённый не в одном сражении, и горевший, и тонувший, но неизменно живой. Сколько раз он расшибался почти в лепёшку, ломал руки и ноги, даже легко контужен был, а всё равно письма писал своим корявым почерком, который Арсений научился читать уже не напрягаясь. «Ты мой ангел, бережешь меня», — говорил Антон, хотя Арсений был уверен в обратном. Это его, Арсения, Антон носил на руках, пылинки сдувал, берёг как зеницу ока. Это он был ангелом. И сейчас его не стало, но Арсений не ощущал той пустоты, которая образовывалась со смертью истинного. Словно он ещё жил, дышал, сражался. В это верить хотелось — отчаянно. Но письма от Антона по-прежнему не приходили, и Арсений привык засыпать в слезах, кутаясь в одеяло и пытаясь вспомнить, каким был его Антоня: черты лица, крапинки в зеленых глазах, родинки, шрамы, тепло его кожи и жар поцелуев и ласк. Уже то, что Арсений ничего не забыл, дарило ему утешение. Но всякое горе истощало, и человек ломался, как тростинка. «Я не могу больше, Антош, не могу. Забери меня к себе, куда угодно, лишь бы быть в твоих руках. Лишь бы чувствовать твое тепло». Арсений бессильно плакал, словно душу выхаркнуть пытался. Глаза горели от пролитых слёз, влажную кожу жгло холодом сквозняка, но закрыть окно сил уже не было. И когда он уже готов был произнести давно крутившуюся в голове мысль 'Я не справлюсь, я просто не знаю, как быть без тебя. Я не хочу быть без тебя', то почувствовал слабый толчок изнутри. Едва уловимый, но Арсений безошибочно понял, куда именно его пнули за его мысли, прижал ладонь к тому месту, зажмурился до чёрных точек перед глазами. Их малыш впервые толкнулся, и ему бы радоваться, но он не может. Ведь Антон ему, узнав, счастливо не улыбнётся, не пустит слезу, не поцелует крепко, подхватывая на руки. От осознания этого было больно. А ещё больнее было от понимания, что их кроха будет живым напоминанием о потерянном любимом. Но как он мог винить свое дитя, свое счастье? Оно было всем, что осталось у него от Антони, не считая нескольких бездушных вещей, выцветших фотокарточек и писем, а потому Арсений изо всех сил сдерживал истерику, кусая костяшки пальцев, и молился, сам не знал о чем. Чтобы он смог спокойно доносить, чтобы его кроха был здоров. Чтобы тело Антошеньки было предано земле, а не сгорело без следа и пеплом развеялось по ветру. От мысли, что он мог быть не похоронен по-человечески, не отпет, вселяла какой-то суеверный ужас, пусть и крепко верующими они никогда не были. Время неумолимо шло, не давая шанса на передышку. Сначала тяжёлые роды, отнявшие половину здоровья, после — бессонные ночи и дни, наполненные хлопотами и переживаниями. В сынишке своём Арсений души не чаял, жил и дышал только ради него, прибегал по первому зову, но здоровье его подводило. Порой он так сильно уставал, что не слышал плача и крика, не мог встать с постели, а когда наконец находил в себе силы, обнаруживал сына мирно спящим под перезвон деталей подвеса, и думал только: ведь окно закрыто, откуда взяться ветерку? Были и другие странности: грохот посуды, скрип полов и просевшей двери. Иногда Арсений ощущал, как плеч касаются тёплые пальцы, а шеи — горячие губы, но упорно списывал всё это на зарождающееся безумие. Окружающие советовали найти кого-нибудь, но Арсений лишь отмахивался: Антона ему никто не заменит, а жить с человеком просто чтобы жить, без любви, без взаимного счастья — только камень не шею вешать. Так и жил, отдавая всего себя сыну и тоскуя по ушедшему мужу. Раньше Арсений любил большие праздники, особенно весной, когда тепло, но еще не жарко, когда можно было часами гулять, наслаждаясь единением с миром. Антон по-детски любил подобное веселье, и, наблюдая за ним, невозможно было не проникнуться тоже. Теперь же Арсению не хватало сил на длительные прогулки пешком, потому что сын, Мотя, так и норовил погладить бродячую кошку, или вляпаться в грязь, прыгая по лужам, или ушибиться в попытках догнать бабочку и прочую летающую живность. Арсений едва поспевал за ним, но никогда не одергивал: пусть постигает мир, пусть видит радость жизни, ведь сам Арсений когда-то, ещё в войну, думал, что жизни уже никакой не будет, только бесконечные прятки по подвалам, хлеб по карточкам и похоронка, спрятанная меж перевязанных лентой писем. Пара голубых воздушных шариков, облюбованных Мотей и купленных ему на радость, резво взмыли в воздух, подхваченные ветром, и мальчишка надулся. Слёзы обиды закипели в его ясных зеленых глазах, но не пролились. Хоть и омежка маленький, а всё равно гордый, и Арсений с тёплым покалыванием под рёбрами вспомнил маленького Антона, который обиженно сопел, сидя со сломанной рукой на скамеечке в окружении омег, пока остальные ребята гоняли в футбол. Арсюша тогда примостился рядом, не желая участвовать в играх в куклы, и видел, как этот обычно бойкий и бесстрашный альфа послушно отсиживается, потому что «матушка так сказала». Тогда они впервые осознанно держались за руки, сцепив пальчики, хоть и не сказали друг другу ни слова. — А знаешь, Мотенька, куда твои шарики улетели? — вдруг спросил Арсений, и малыш заинтересованно посмотрел на него. — К твоему отцу. Он там, высоко-высоко в небе, оберегает нас с тобой. Он лётчиком был, так сильно любил небо, что однажды остался с ним, но я его не виню, там ведь так красиво и спокойно. Так что не расстраивайся. Мотя ярко улыбнулся, явно довольный таким раскладом, и помахал ручкой высоким облакам. Сердце Арсения заныло от боли и тихой радости, когда он поднял взгляд к ясным небесам. И если бы он только знал, что Антон действительно сидел на огромной высоте, прятался в облаках, следил за своей семьёй и поймал юркие воздушные шарики, подарок своего сына. Антон ловит их каждый раз, стоит ветру оборвать ниточки или малышу их отпустить, и ждёт своего Сеню, смиренно и верно, желая только не увидеться с ним слишком рано, не разминуться. — Проживи хорошую жизнь, мой милый, мой хороший. Не спеши ко мне, я все равно тебя дождусь.