Швы

У Ли губы воняют востоком, просранным временем, сигаретным ядом, городской пылью, железом — и на семьдесят процентов ненавистью. Рыжий сначала не понимает, что происходит, а когда доходит — не понимает еще больше, потому что пальцы Ли, срубленные и покоцанные, все в едких затрещинах, сжимаются на его шее, давят прямо на кадык — хер двинешься, шаг влево, шаг вправо — расстрел. Картечь вылетит никотиновой стружкой, вотрется в десны — глотай, жри, не обляпайся. Вкусно? Возьми гребаной добавки, тут целый котелок дерьма, на всех хватит. Рыжий не может разобрать, каковы его губы на ощупь, горячо или холодно, сухо или мокро, хуево или еще хуевее; лишь чувствует вкус. Отвратный, едкий вкус улицы, на языке, на губах, в расколе зубов — все в этом привкусе, как в чуме. И хрен рот потом отмоешь, даже с мылом — гиблое дело. Не залечишь йодом, зеленкой, спирт — лишь вовнутрь, чтоб забыться. Разве что — наглотаться отбеливателя. Ли сжимает пальцы на шее Рыжего и смотрит прямо в тарелочно-распахнутые янтарные глазницы, что застыли, как мыши перед облизывающейся мордой кота. Ли целует его, и Рыжий не может понять, жарко ему, или холодно, или холодно-жарко, а может, его организм просто забыл, что такое температура. Ли даже губами особо не двигает — просто мокро касается ими губ Рыжего, сжимает пальцы, смотрит и смотрит. Отрывается тогда, когда Рыжий начинает хрипеть. Вкус остается на нёбе, и Рыжий смотрит в ответ крионическими глазами, янтарь которых обращается в обычный камень. — Впервые, что ли, целуешься? — бросает Ли, вытирая губы тыльной стороной ладони. Смотрит косо и сплеванно, взгляд — почти выблеванный. У Рыжего внутри скручивает и выкручивает спазмом, и сорваться с петель не дает только шок в костях: двигаться больно, как будто воздух — сплошная радиация. — Как...какого... — Ясно. Впервые. Рыжий сглатывает, не зная, что ему ещё делать, кроме как глотать слюну, стыд, красные уши, красные щеки, следы от пальцев на шее, этот гнилостный вкус уличных антибиотиков. Мама говорила, что антибиотики убивают болезнь, но ослабляют организм. У Рыжего болезнь прорастает в лобные доли и организм забывает, что должен оставаться живым. Уши заливает, заливает все лицо, и именно сейчас ему так жарко, как будто он в Аду, а не в Китае. Возможно, даже в Аду не так хуево; возможно, еще хуевее уже быть не может. — Ты это, — Ли бросает мутный, отчего-то затянутый взгляд на лицо Рыжего, фокусируясь как будто на всем, кроме глаз, — не злись за это. Он внезапно щелкает пальцем по недавно проколотым ушам, и Рыжий дергается, морщится, кости болят, уши болят, Рыжий весь — как одна сплошная болезненная поебень. — Съеби от меня, — ломаным голосом рычит Рыжий, отстраняется, чувствуя, как блядский, затапливающий жар ползет от пробитых насквозь мочек вверх, пробираясь сквозь выцветшие на солнце волосы, сквозь череп. Туда, где и без того все к хуям вытравлено. — Следи за языком, придурок, — скользко, мокро, льдисто говорит Ли. Почему-то больше не смотрит в глаза. Смотрит куда угодно, кроме глаз: на лицо, нос, губы, шею, волосы — но только не в глаза. Грязно-золотое сечение липнет к коже, как энцефалитные клещи, и у Рыжего уже, возможно, весь мозг поражен этой болезнью ко всем чертям. — Иначе, — снова говорит Ли, и голос его темнеет на три-четыре тона по направлению к Аду, — я его зубами вырву. Им по пятнадцать лет, они в закоулке за школой, абсурдно дикие — и у Рыжего проколоты уши ржаво-ледяной иглой уже дней семь. Им по пятнадцать лет, они в закоулке за школой — и Ли крадет его первый поцелуй своими губами с привкусом гнилого восточного ветра. Им по пятнадцать лет — и Рыжий не знает, почему от дрожи по всем костям так чертовски больно.

*

Когда Тянь в первый раз целует его, в шутку, в глупость, просто чтоб покраснели щеки, — у его губ привкус воды. Горячей, кипяченой солнцем, упакованной в плавящийся пластик, слишком горячо, предательски жарко — вот вкус его губ. Рыжий чувствует и вкус, и температуру, и что у Тяня сухие от ветра губы, и что ему самому хуево и еще хуевее одновременно, а что делать с этим — все так же не знает. У Тяня прокуренное дыхание, но вкус — без сигарет. От Тяня пахнет уличным баскетболом — но улицы в нем нет. Тянь здесь — но его практически нет, и в широкий разрез глаз Рыжего смотрит совсем не он, совсем не восток, совсем не ветер, совсем не гребаный восточный ветер, и Рыжий отталкивает с замахом. Кости трещат по швам, швы — на губах, сшитые веки застилает пеленой. Рыжему хуево и еще хуевее. Потому что Рыжий — огромная клиническая поебень, самая страшная болезнь, рак самого себя и чума в собственных глазах. — Хэй, успокойся, — мягко говорит Тянь, улыбаясь, — ты же не в самом деле разозлился, так ведь? У Рыжего — одна глотка, один желудок и одно сердце. И много-много паразитов в голове, даже тараканы подыхают от их ядовитых клыков. У Рыжего ком в горле, спазм в желудке и сквозняк в сердце. Тянь смотрит прямо в глаза, и Рыжий впервые жалеет, что у него их целая пара. Им по семнадцать лет, и Рыжий просто толкает. Им по семнадцать лет, и Рыжий говорит убираться. Говорит, что да: настолько противен. Настолько и даже еще больше. Им по семнадцать лет, у Рыжего — незатянувшиеся проколы в ушах, вспоротые раны и разошедшиеся швы. Тянь смотрит прямо в глаза, не цепляя взглядом ни куска кожи, и от этого хуевее еще больше, чем от еще хуевее. Им по семнадцать лет — и шум в голове Рыжего заглушает боль в костях.

*

— Привет, Рыжик, — ухмыляется Ли разбитой мордой, и засохшая кровь рассекает тонкие острые губы. — Бля, — выдыхает Рыжий, потому что на своей шкуре знает, как сильно бьет Тянь. У Ли глаза прищурены в лисьем лае, он выглядит так, будто очень устал, просто заебался, просто клинически, вот она — последняя стадия. Просто посмотри в это блеклое золото — бесплатная эвтаназия. Рыжему не нужна эвтаназия: он научился со своей болезнью жить. Вставать по утрам, чистить ей зубы, смотреть на ее отражение в зеркале хмурым взглядом. Улыбаться ее улыбкой маме, скалиться от ударов под ребра, так, чтобы она скалилась вместе с ним. Жать ей руку и делать вид, что куришь эти сигареты совсем не для того, чтоб ее убить. — Давно мы с тобой раз на раз не разговаривали, — ухмыляется Ли, растягивая покрытые корочкой губы так, чтобы потрескались. — Скучал? Рыжий не умеет скучать. Рыжий умеет тосковать, самосжираться и ждать — а скучать совершенно не умеет. — Ага, — коротко отвечает он, смаргивая с глаз закоулок за школой. — Жить без тебя не мог. — Пиздец смешно, — Ли сплевывает на бетонный пол спортзала, растирая намешанную с кровью слюну носком кроссовка. Пиздец смешно, а от этого хуево, еще хуевее и еще хуевее, чем еще хуевее. Рыжий сглатывает липкую мокроту, склеившуюся в паутину на уровне глотки, сухость во рту давит на зубы. Один наушник у Рыжего в ухе, другой — безмозгло висит на шее, трещит какой-то музыкой, и Ли это замечает. — Что ты слушаешь там? — он подходит, и Рыжий еле-еле сдерживает себя от того, чтобы не дернуться в сторону. — Дай. Ли подходит, близко, сокращая количество дней, часов, минут и секунд, которые отведены Рыжику на жизнь, потому что болезнь просто так не отпустит. Болезнь, засевшая в глубоководном янтаре, — тем более. Втыкает бесхозный наушник в ухо, и провод натягивается между их шеями. Рыжий не знает, почему не двигается. Возможно, потому, что нет никакого смысла. Ли выше и сильнее, совсем как и тогда, у тех сорванных с ресничной глади школьных закоулков. В наушниках поется, что кто-то там still loving you, и Ли просто смотрит Рыжему в лицо, стоя близко, вязко и громко. Болезнь прогрессирует, и Рыжий давится сбитым дыханием. Сбитым в хлам, в мусор и в глотку. — Нашел себе папочку, да? — говорит Ли, и голос его тоже не умеет скучать. Зато сжирать — еще как. — Завали ебальник, — шипит Рыжий сквозь бестолково тонкие губы, поднимает взгляд, смотрит прямо, без страха, потому что на последних секундах жизни уже ничего не страшно. У Ли напрягаются сбитые, протертые скулы, и сразу видно, что прикладывали лицом об асфальт. Рыжий практически мог угадать, в каких позах и с какой силой, как будто бы каждый импульс в бесконечно голодных и бесконечно сильных пальцах Тяня уже был в подкорке. На подвздошных. Ли цепляется взглядом за черные гвоздики в ушах Рыжего. На месте так и не затянувшихся проколов. — Нравится, когда тебя защищают, мг? — почти брезгливо, почти презрительно говорит он, и усмешка, следующая после, выдает в нем это самое перемолотое «почти». Он больше не щелкает по его мочкам, потому что боится нахуй обжечься. — Нравится получать по ебальнику? — шипит Рыжий, метясь в самое яблочко. Выстрел долбит напрямик, картечью, шрапнелью, залпом в собственных ушах, и Ли хмыкает на резком, выдолбленном в камне выдохе. Между ними — расстояние в сантиметров двадцать, они в пустом коридоре к спортивному залу. У Ли — разбитая рожа, а у Рыжего — разбитое «я». Ли смотрит, смотрит, смотрит снова не в глаза, хотя у Рыжего их аж два, и подается вперед. Губы его на секунду соприкасаются с губами Рыжего, прежде чем тот отталкивает, хватая за горло одной ладонью, и этого хватает, чтобы чума сожрала последнюю клетку мозга. Наушник выдергивается из уха Ли, и трек сменяется другим. Ли смотрит еще, упертый горлом в сжатую ладонь, жжется взглядом, и Рыжий не чувствует, как бешено лупит сердце в стекла грудины, как те трещат, как заглушают музыку в наушниках, потому что в ушах — белые помехи, шум и несработавший код. Программное обеспечение сожрало самого опасного трояна, рожденного стенами того самого школьного закоулка, и Рыжий больше не в состоянии с ним бороться. Рыжего пальцы — на кадыке Ли, и можно почувствовать, как тот удерживает глоток на уровне носоглотки. Болезнь покрывает последний участок его тела, и Рыжий больше не боится. Не боится ни никотиновой стружки, ни пыли, ни простудиться от восточного ветра. Пальцы разжимаются, раз — расстрел, два — в цинковый гроб. Ли отстраняется, хмыкая и совершенно не умея скучать. Умея зато тосковать, самосжираться и ждать. А, может быть, только ненавидеть. — Я рад, что ты изменился, — бросает Ли, разворачиваясь, чтобы уйти. — Но не думай, что это сойдет тебе с рук, — и действительно уходит, шаркая подхрамывающей ногой по бетону, звук от которого отскакивает в стены, в потолок и в лобные доли. Рыжий показывает средний палец ему в спину. Им по семнадцать лет, они в клетке бетонного спортзала, в последний раз тет-а-тет — и Ли спинным мозгом чувствует этот жест в свой затылок. Им по семнадцать лет, они в клетке бетонного спортзала — и Рыжий дышит своей болезнью, как самым сладким в мире воздухом. Им по семнадцать лет — и они действительно в последний раз тет-а-тет, потому что прошлое — не Рыжий; прошлое от болезней умирает. Когда Рыжему исполняется восемнадцать, Тянь целует его во второй раз, и губы его на вкус как отбеливатель, к которому у Рыжего уже давно выработан иммунитет. Потому что Рыжий — не прошлое; Рыжий не прощает.