In downside

Когда я вновь поднял голову, пианиста уже не было. Я обернулся назад, и мать, заметив Мою бледность, спросила, не болен ли я. Я пробормотал что-то насчет ужасной жары. «Выйди в фойе и выпей стакан воды», — сказала она. «Нет, думаю, мне лучше пойти домой». Я почувствовал, что не могу больше слушать музыку. Нервы мои расстроились настолько, что сентиментальная песня вывела бы меня из себя, а от еще одной пьянящей мелодии я лишился бы чувств. Поднявшись, я почувствовал себя таким слабым и измученным, что, казалось, двигался как во сне. Так, не ведая, куда направляю стоны, я машинально пошел за идущими впереди людьми и через несколько минут обнаружил, что нахожусь в фойе. В холле почти никого не было. В дальнем его конце несколько щеголей окружили молодого человека в вечернем костюме; сам молодой человек стоял ко мне спиной. В одном из собравшихся я узнал Чунмёна. — Что? Сына генерала? — Именно. — Я помню его. Он всегда весьма броско одевался. — Совершенно верно. Например, в тот вечер, когда все джентльмены были в черном, он, наоборот, надел белый фланелевый костюм; как обычно, — очень открытый воротник в байроновском стиле и красный галстук от Лавальера, завязанный большим бантом. — Да, у него была красивая шея. — Он был очень красив, хотя лично я всегда старался его избегать. Он бросал такие страстные взгляды, что окружающие чувствовали себя неловко. Вы смеетесь, но это правда. Есть мужчины, которые смотрят на женщину, словно раздевают ее взглядом. Чунмён глядел так на всех. Я ощущал его взгляд всем телом, и это смущало меня. — Но вы ведь были с ним знакомы, не так ли? — Да, мы ходили в один детский сад, но я был на три года младше и всегда оказывался в другом классе. Как бы то ни было, заметив его, я хотел было уйти, но тут джентльмен в вечернем костюме обернулся. Это был пианист. Наши глаза снова встретились, и меня охватило странное волнение; околдованный его красотой, я не мог пошевелиться, а затем под действием этих чар, вместо того чтобы выйти из фойе, я медленно, почти неохотно, направился к группе. Музыкант, хотя и не смотрел пристально, все же не сводил с меня глаз. Меня с головы до ног била дрожь. Казалось, он медленно притягивает меня к себе, и, должен признаться, это чувство было таким приятным, что я полностью отдался ему. В этот момент сын генерала, который меня еще не заметил, обернулся и, узнав, кивнул в своей обычной бесцеремонной манере. Глаза пианиста при этом засветились, и он что-то шепнул тому; ничего не ответив, генеральский сын повернулся ко мне и, взяв за руку, сказал: «Чонин, позвольте представить вас моему Ханю. Месье Лу Хань — месье Ким Чонин». Я поклонился, залившись краской. Пианист протянул мне руку; перчатки на ней не было. В волнении я снял обе перчатки и вложил свою обнаженную руку в его. У него была идеальная мужская рука, — скорее крупная, чем маленькая, сильная, но мягкая, с длинными тонкими пальцами, и её пожатие было твердым и крепким. Кто из нас не испытывал многообразия ощущений от прикосновения руки? Многие люди как будто сами создают температуру вокруг себя. В разгар зимы им жарко, они разгорячены, тогда как другие холодны, словно лед, даже во время летнего зноя. Некоторые руки сухи и шершавы, некоторые — постоянно холодны, влажны и липки. Есть руки полные, мягкие, мускулистые, а есть худые и костлявые. Пожатие одних напоминает железные тиски, другие же слабы, как тряпка. Существует искусственный продукт современной культуры, уродство наподобие ножки китаянки, всегда днем заключенное в перчатку, ночью часто подвергающееся припаркам и украшенное маникюром; они белы, как снег, и чисты, как лёд. Как сжалась бы эта маленькая бесполезная ручка от прикосновений костлявой, мозолистой, загорелой, испачканной рабочей руки, тяжким упорным трудом превращенной в нечто вроде копыта. Одни руки застенчивы, другие непристойно теребят вас; пожатие некоторых лицемерно и вовсе не таково, каким хочет казаться; есть руки бархатистые, елейные; есть руки священника и руки мошенника; открытая ладонь транжиры и сжатая в кулак лапа ростовщика. Кроме того, есть руки магнетические, словно бы имеющие тайное влечение к вашим рукам; простое их прикосновение приводит в трепет всю вашу нервную систему и наполняет вас радостью. Как мне выразить все то, что я почувствовал при касании руки Лу? Оно воспламенило меня и в то же время — как это ни странно — успокоило. Насколько оно было приятнее и нежнее поцелуя любой женщины! Я словно ощутил, как его рука медленно и незаметно заскользила по всему моему телу; она ласкала губы, шею, грудь; я с головы до ног задрожал от восторга. Затем она спустилась к вместилищу чувств и страстей, и фаллос, вновь проснувшись, поднял голову. Я в самом деле чувствовал, что Хань овладевает мною, и был счастлив принадлежать ему. В знак признательности за удовольствие, которое он доставил мне своим исполнением, мне хотелось сказать ему что-нибудь приятное, но какая фраза, пусть даже неизбитая, могла передать мое восхищение? «Однако же, джентльмены, — произнес он, — боюсь, я отрываю вас от музыки». «Лично я как раз собирался уходить», — вымолвил я. «Значит, концерт вам наскучил?» «Наоборот. Но, услышав, как играете вы, я больше не могу сегодня слушать музыку». Музыкант довольно улыбнулся. «Действительно, Лу, сегодня вы превзошли самого себя, — сказал Ким Чунмён. — Никогда раньше не слыхал, чтобы вы так играли». «И знаете почему?» «Нет — если только причина не в том, что театр набит до отказа». «О, нет! Просто, играя гавот, я чувствовал, что меня кто-то слушает». «Кто-то?!» — переспросили молодые люди и рассмеялись. «Вы думаете, среди французской публики, особенно на благотворительных концертах, много людей, которые слушают? Я имею в виду тех, кто слушает внимательно и воспринимает всей душой и всем сердцем. Молодые люди любезничают с дамами, а те изучают туалеты друг дружки; скучающие отцы либо думают о подъеме и падении акций, либо считают газовые лампы и прикидывают, во сколько обошлось освещение». «И все же в такой толпе обязательно найдется внимательный слушатель, и не один», — сказал Чжан Исин, адвокат. «О да, разумеется! Например, барышня, что напевает только что сыгранную пьесу; но едва ли найдется более одного, — как бы это выразить? в общем, более одного сопереживающего слушателя». «А что значит “сопереживающий слушатель”?» — спросил Марк, биржевой маклер. «Человек, с которым как будто устанавливается связь; кто-то, кто, слушая, чувствует то же, что чувствую я, когда играю, у кого бывают те же видения…» «Что?! Во время игры у вас бывают видения?» — удивлению спросил кто-то из стоявших рядом. «Как правило, нет, но когда у меня находится сопереживающий слушатель — всегда». «И часто у вас бывает такой слушатель?» — проговорил я, ощутив сильный укол ревности. «Часто? О нет! Редко, очень редко, почти никогда, а если и бывает, то…» «Что тогда?» «Все равно не такой, как сегодня». «А если у вас нет слушателя?» — спросил Марк. «Тогда я играю механически и как-то банально». «Вы догадываетесь, кто был вашим слушателем сегодня?» — сардонически улыбаясь, спросил Чунмён и плотоядно взглянул на меня. «Конечно же одна из множества прекрасных дам, — промолвил Чжан. — Вы счастливчик». «Да, — добавил кто-то, — хотел бы я быть вашим соседом за табльдотом, чтобы после того, как обслужите себя, вы передавали блюдо мне». «Это некая прекрасная девушка?» — предположил Марк. Лу пристально посмотрел мне в глаза, слабо улыбнулся и ответил: «Возможно». «Как вы думаете, вы когда-нибудь узнаете своего слушателя?» — осведомился Чунмён. Хань вновь остановил взгляд на мне и еле слышно произнес: «Возможно». «Но каким образом вы раскроете эту тайну?» — спросил Исин. «Его видения должны совпасть с моими». «Я знаю, каким было бы мое видение, если бы таковое мне явилось», — промолвил Исин. «И каким же?» — осведомился Марк. «Две лилейно-белых груди с сосками, похожими на два розовых бутона, а ниже две влажные губки, словно розовые створки раковины, которые по мере пробуждения страсти раскрываются и впускают в сочный роскошный мир темно-кораллового цвета; и еще эти две пухлые губки должны быть окружены нежно-золотистым или черным пушком…» «Хватит, хватит, Чжан, от вашего видения у меня слюнки бегут и язык жаждет почувствовать вкус этих губок», — проговорил биржевой маклер, сверкая глазами, как сатир; он явно был возбужден. «Не это ли ваше видение, Лу?» Пианист загадочно улыбнулся: «Возможно». «Что касается меня, — сказал один из молодых людей, до сих пор хранивший молчание, — то видение, навеянное “Венгерской рапсодией”, было бы либо о бескрайних равнинах и цыганских таборах, либо о людях в круглых шляпах, широких штанах и коротких жакетах, скачущих на горячих лошадях». «Или об одетых с иголочки солдатах, танцующих с черноглазыми девушками», — добавил кто-то. Я улыбнулся, подумав о том, насколько мои видения отличались от описываемых. Хань, наблюдавший за мной, заметил движение моих губ. «Джентльмены, — сказал он, — видение Чжана было вызвано не моей игрой, а некой красивой девушкой, которую он пожирал глазами; что до ваших — то это просто реминисценции картин или балетов». «Так какое же видение было у вас?» — спросил Ким Чунмён. «Я хотел задать вам тот же вопрос», — парировал пианист. «Мое видение было похоже на видение Исина, хотя и не во всем». «Тогда, это, должно быть, была le revers de la medaille, — рассмеялся адвокат. — То есть два прелестных белоснежных холмика, а в глубокой впадинке — крохотное отверстие с темными краями, или, вернее, с коричневым ореолом». «Ну хорошо, а теперь поведайте нам о своем видении», — настаивал Ким. «Мои видения столь туманны и расплывчаты, они так быстро рассеиваются, что я не могу их запомнить», — уклончиво ответил музыкант. «Но они прекрасны, не так ли?» «И ужасны», — добавил он. «Словно божественный труп Антиноя, плывущий по мрачным водам Нила при серебристом свете опаловой луны», — сказал я. Все молодые люди посмотрели на меня с изумлением. Чунмён резко рассмеялся. «Вы поэт или художник, — произнес Лу, глядя на меня из- под полуопущенных век. Он немного помолчал. — Вы правы, это действительно смешно; однако не стоит обращать внимания на мои фантазии, ибо в сочинении каждого художника всегда так много безумного». Глаза его были печальны; он метнув на меня быстрый неясный взгляд и добавил: «Когда вы узнаете меня лучше, то поймете, что во мне больше от безумца, чем от художника». Он вынул сильно надушенный тонкий батистовый носовой платок и вытер пот со лба. «А теперь, — сказал он, — не стану вас задерживать своими пустыми разговорами, не то патронесса рассердится, а я не могу позволить себе вызвать неудовольствие дам, не так ли?» — и он украдкой взглянул на генеральского сына. «Это было бы преступлением против прекрасного пола», — ответил тот. «Более того, другие музыканты скажут, что я сделал это назло, ибо никто не наделен такой силой ревности, как любители — будь то актеры, певцы или музыканты, так что au revoir.» Затем, удостоив нас поклоном более низким, чем ранее — публику, он уже было собирался уйти, но снова остановился: «Но вы, месье Чонин, вы сказали, что не собираетесь оставаться; могу я просить об удовольствии составить вам компанию?» «С радостью», — отвечал я нетерпеливо. Чунмён вновь иронично улыбнулся — почему, я понять пе мог. Потом он стал напевать мелодию из модной тогда оперетты «Мадам Ане»; я разобрал лишь слова “Il est, dit-on, le favori”[«Говорят, он — фаворит» (фр.)], которые он намеренно выделил. Лу, который слышал их так же хорошо, как и я, пожал плечами и что-то процедил сквозь зубы. «У чёрного хода меня ждет экипаж, — сказал он, мягко взяв меня под руку. — Однако если вы предпочитаете пройтись…» «Именно так — в театре ужасно душно». «Да, очень душно», — повторил он, очевидно, думая о чём- то другом, и совершенно неожиданно, словно пораженный внезапной мыслью, спросил: «Вы суеверны?» «Суеверен? — Его вопрос меня ошеломил. — Да, наверное». «А я очень суеверен. Думаю, такова моя природа, — видите ли, во мне сильны китайские черты. Говорят, что образованные люди не суеверны. Так вот, во-первых, я получил жалкое образование, а во-вторых, я полагаю, что, если бы мы действительно разгадали тайны природы, мы, возможно, смогли бы объяснить все те странные совпадения, что происходят постоянно».