Красный шторм

      Четырнадцатая международная конференция по правам магов и волшебников стартовала в Шотландии, в местечке с бойким названием Красный шторм. Маленький замок трещал от все прибывающих и прибывающих колдунов и ведьм. А местечко-то было — дыра-дырой.       Панси Паркинсон никак не могла взять в толк, почему она согласилась на эту поездку, ведь их офис к правам волшебников имел столько же отношения, сколько ее вечернее платье — к захолустной деревеньке на берегу залива Мори-Ферт.       Она с тоской оглядела зал, пестревший от национальных костюмов. Мерлин Всемогущий, кого тут только не было: и индусские брахманы, и чешские знахари, и гильдия гаруспиков, прибывшая из Италии, и вавилонские волхвы в роскошных тюрбанах, и одноглазые вельвы из самого сердца Скандинавии, огромные чернокожие шаманы и даже небольшая группа некромантов из Венесуэлы, жавшаяся в самом дальнем углу большого зала.       А ещё здесь была Грейнджер. Она и ее идиотские волосы. Грейнджер бегала по лестницам замка с очень озабоченным видом, взвинченная, словно ее ужалила муха цеце. Вся Британская делегация втихаря посмеивалась и подтрунивала над ее прической. Грейнджер тут за глаза называли мымрой. В принципе, ее и в родном министерстве магии так называли, а бывало, что и похлеще. Панси сто раз слышала нелицеприятные сплетни о своей бывшей сокурснице, когда появлялась в министерстве по делам. Впрочем, ее это никогда особенно не волновало.       Здесь, на мысе Тарбат-Несс, свирепствовали страшные ветра, дующие не со стороны ласковой Атлантики, а с сурового Северного моря. Видимо, это они растрепали Грейнджер настолько, что в пору было приглашать к ней на голову целую стаю белогрудых орланов.       — Видела, как Грейнджер подстриглась? — давилась от смеха Дафна Гринграсс, по случаю оказавшаяся на конференции. — Она и раньше-то была пугалом, а теперь так и вовсе.       Панси было все равно. Она не понимала, почему ее должна интересовать Грейнджер и ее волосы. Или сплетни о ее личной жизни, а точнее об отсутствии личной жизни. Или подробная информация о том, как ее бывший жених, этот остолоп Уизли, ей изменил-опозорил-бросил. Или что Грейнджер засиживается на работе допоздна, чтобы вволю нареветься, пока никто не видит.        Или что у нее умерла мама.       А ещё Грейнджер недавно получила повышение, и по этому счастливому случаю Гринграсс и компания ей все кости перемыли, припоминая о том, как она лютует, добравшись до власти, о том, что этой самой властью злоупотребляет и что она вообще совершенно не заслуживает той должности, которую получила.       Панси вскользь подумала, что, будь у нее в подчинении такие идиоты, какие достались Грейнджер (она неплохо знала их отдел), то она бы ещё не так лютовала.       Глоток шампанского немного поднял настроение. Впереди предстояла серия скучнейших докладов, к концу которой она рисковала превратиться в алкоголичку.       Мимо простучала каблуками Грейнджер. Брюки, блузка, плоская фигурка без намека на женственность. Дамочки из министерства, с которыми Панси вынужденно тусовалась, окликнули ее:       — Мисс Грейнджер! Прекрасно выглядите! Когда состоится ваш доклад? Мы так хотим его послушать! Уверены, что он будет очень интересным и познавательным!       Грейнджер притормозила напротив них и принялась что-то коротко отвечать, снизойдя до сдержанной сухой улыбки, и вдруг заметила Панси.       — Паркинсон?       — Привет, — кивнула ей Панси.       — Привет…       Ее глаза странно блеснули из-под кучерявой челки.       — Гермиона! — пробасил за ее спиной громадный чернокожий волшебник. — И ты здесь!       Он взял ее под руку и повел вглубь зала, рассуждая о каких-то поправках к закону о бытовых чарах. Когда они скрылись на достаточно приличное расстояние, группка министерских дамочек разразилась хохотом.       — Вы видели? Вот чучело! А этот черный, он точно ее новый жених! Вот смехота! Впрочем, ее можно понять. У него наверняка огромный!       «Дуры!», — зло подумала Паркинсон. — «Заняться больше нечем».       Сочувствовать Грейнджер она не собиралась, но и слушать трёп пустоголовых девиц было выше ее сил, поэтому она стала пробираться ближе к сцене, попутно прихватив с собой ещё один бокал шампанского.       На сцене выступал пожилой колдун из восточной Европы. У него было просто чудовищное произношение. Раскатистая «Р» — вот все, что Панси удалось уловить из его речи.       Неподалеку от сцены перебирала бумаги Грейнджер. Ее губы были сжаты в тонкую полоску. Она заметно нервничала, и Панси вдруг захотелось подойти к ней, чтобы встряхнуть как следует, а ещё лучше наорать: ты же — выскочка Грейнджер! Ты — амбициозная сучка, не способная высидеть урок, не подняв руку! Ты — чертова грязнокровка, которая добилась высокого поста в министерстве! И добилась ты его сама, собственным трудом! Так какого черта сейчас трясешься, словно школьница у доски?! Какого дьявола ты позволяешь говорить о себе за глаза такое?!       Пожилой колдун сорвал жидкие аплодисменты и объявил следующего докладчика.       Гермиона неуверенно поднялась на сцену и начала свою речь. Голос ее подводил, не желая звучать в полную силу. Да что с ней такое? Она же никогда не стеснялась публичных выступлений.       Панси разглядывала ее худенькое немного мальчишеское личико с бойкими карими глазами, ее напряжённую фигурку. Во всем ее облике было что-то сдерживаемое. Какой-то скрытый огонь, которому не давали выхода. Этот огонь словно оплавлял изнутри ее внешне холодную строгую маску, словно подсвечивал ее глаза и вырывался наружу пламенным взглядом.       Неужели это все из-за Уизли?..       Паркинсон закусила губу. Да ведь у нее самой — кавардак в личной жизни. После пяти лет брака с бывшим мужем она поняла, что мужики вызывают у нее лишь одно желание: посадить их всех на кол. Поэтому окружающие считали Паркинсон законченной стервой. Но что делать, если даже в обществе, считающем себя прогрессивным в плане гендерных взаимоотношений, женщина, чуть более умная и чуть более независимая, чем другие, вынуждена стать либо стервой, которая идёт по жизни, оставляя за собой дорожку из разбитых сердец, либо мымрой, рыдающей ночами от одиночества.       К концу выступления Гермиона справилась со своим волнением. За это ее наградили аплодисментами. Она спустилась в зал и, выхватив у пробегавшего мимо официанта бокал, залпом опрокинула его в себя.       — Эй, Грейнджер, — окликнула ее Панси. — Раньше ты увереннее выступала. Что с тобой?       Гермиона повернула голову и внимательно посмотрела на Панси.       За окнами бесился неистовый ветер. Взволнованное море вздымало пенные валы аж до каменного мыса, и над чахлой скальной растительностью то и дело виднелись соленые брызги.       — Ничего. Просто я до смерти устала.       Гермиона отвернулась и стала пробираться к выходу. Все это время Панси провожала ее тяжёлым взглядом, вглядываясь в прямую спину и изящные изгибы рук. Уже у самой лестницы Гермиона обернулась, словно ища ее глазами, и Паркинсон вдруг дала определение этому взгляду: огненный шторм.

***

      Она ещё слонялась какое-то время по залу. Немного послушала доклады, немного посмеялась со знакомыми дамами над плоскими шутками и слегка выпила в обществе высокопоставленных британских волшебников. К концу дня Панси чувствовала себя настолько усталой, что туфли на высоких каблуках казались орудием пыток.       Она подошла на ресепшн и попросила у милой молоденькой ведьмы ключ от своего номера. Девушка долго рылась в списках, удивлённо пожимая плечами, а потом объявила, что, по-видимому, секретарь забыл предупредить о ее приезде, и номер ей не подготовили.       — Если вы срочно ничего не предпримете, — устало сказала Паркинсон, — я прокляну всю вашу шарашкину контору. Она скинула с себя туфли и осталась стоять босиком прямо на каменном полу. Девушка смущённо улыбнулась во все тридцать два зуба и отправила кому-то патронуса.       За спиной распахнулась большая дубовая дверь, впуская порыв соленого ветра, и с грохотом захлопнулась. Панси, нехотя, обернулась. На пороге стояла Грейнджер, мокрая, как кошка после купания. Вода стекала с нее струйками образуя под ногами лужицу. Не глядя на Панси, она подошла к ресепшену и попросила ключ.       — Ах, мисс Грейнджер! — воскликнула девушка. — Вы же одна живёте в люксе, верно?       — Да, на последнем этаже. А что, вы хотите меня выселить?       — Ну что вы! Наоборот, кое-кого подселить! Вот, мисс Паркинсон не приютите на ночь? А то тут такой конфуз, такой конфуз…       Панси удивлённо уставилась на Гермиону, и Гермиона ответила ей таким же удивлённым взглядом.       — Вы что, предлагаете мне жить с э… С мисс Грейнджер?!       — О, поверьте, это превосходный люкс! А мы будем делать все возможное, чтобы завтра же…       — Завтра меня здесь уже не будет, — отрезала Панси.       — Пойдем, — сказала Гермиона. — Я вернусь очень поздно, так что можешь располагаться.       Они проследовали к лифтам, ведущим на самый верхний этаж.       — Ты что, на свидание собралась? — ядовито поинтересовалась Панси, пока они поднимались в лифте.       — А ты все язвишь по старой памяти? — в тон ей ответила Гермиона.       На верхнем этаже было непривычно тихо после шумного зала. Шаги отдавались гулким эхом от каменных стен. Гермиона щёлкнула замком и пригласила Панси зайти внутрь.       Паркинсон нерешительно шагнула и окинула Гермиону любопытным взглядом:       — Ты собираешься пойти в таком виде? Высуши хотя бы голову.       — Если я высушу голову при помощи заклинания, то буду выглядеть ещё большим пугалом, чем обычно. Поверь, я знаю, что обо мне говорят.       Панси равнодушно пожала плечами и отвернулась к окну. Из номера открывался захватывающий вид на прибрежные скалы. Неистовое море бесилось в каменных берегах, тщетно пытаясь лизнуть кончиком волны неприступный замок, вспенивалось в бессильной ярости и обливало скалу потоками соленых струй.       За спиной послышались шаги, скрипнула дверь.       — Грейнджер, — позвала ее Панси. — Ты действительно идёшь на свидание?       Гермиона замерла в дверях и вздохнула.       — Нет. Просто… Ты же меня на дух не переносишь.       — А ты меня?       — А мне все равно.       — Тогда останься.       Гермиона скинула туфли и ступила на ковер, потом взмахом палочки развела огонь в камине. Сразу стало уютнее.       Панси уселась на подоконник и продолжила разглядывать Гермиону: ее быстрые немного резкие движения, когда она призывала к себе бутылку огневиски и два бокала, ее стройную фигурку под мокрой прилипшей к телу блузкой.       — Как ты умудрилась так промокнуть? — спросила она.       — Под дождь попала, — нехотя ответила Гермиона.       — Зачем? Зачем ты вообще пошла на улицу?       Гермиона наполнила бокалы и протянула один из них Панси.       — Я… Это уже не важно.       Они немного выпили. Волосы Грейнджер начали высыхать, возвращая причёске состояние привычного хаоса. Гермиона проследила за взглядом Панси и попыталась пригладить рукой непослушную копну.       — Я же говорила, что, когда они высохнут, будет гораздо хуже. Знаю, они ужасны, и я не собираюсь комплексовать по этому поводу.       — Они не ужасны. И ты не ужасна, — вдруг сказала Панси.       — Это слишком щедрый комплимент, особенно из твоих уст, — усмехнулась Гермиона.       — О, да, Грейнджер. Сегодня исторический день: Панси Паркинсон признала тебя симпатичной. Но даже не надейся, что после этого я предложу тебе дружбу или разговор по душам.       — На дружбу я точно никогда не надеялась. Мы слишком разные.       — А на что надеялась? Последняя фраза вышла немного хриплой. Панси вдруг осознала, что совершенно не соврала, когда признала Гермиону симпатичной. И волосы ее не бесили. Они ей даже нравились. Или это виски во всем виноват?       — Наверное, на что-то вроде этого, — объяснила Гермиона, неопределенно махнув рукой.       — Ты ведь ненавидела меня в школе, а, Грейнджер? — прищурилась Панси.       — Не только, — мотнула головой Гермиона.       — Было что-то ещё?       — Да. Было…       Сердце вдруг заторопилось в груди от этих слов. Панси залпом допила огневиски и уставилась в пустой бокал, боковым зрением следя за Грейнджер. Та просто сидела на кровати, слегка покачивая ногой, и пила из стакана маленькими глоточками.       Их диалог себя исчерпал. Говорить по душам не хотелось ни одной, ковыряться в прошлом было больно и бессмысленно, а обсуждать погоду — глупо. Что ее обсуждать? Все те же волны, все тот же периодически льющийся с неба ледяной дождь и холодный, тоскливо завывающий ветер.       Они обе — как это море и эти скалы. Такие же холодные, неприступные и одинокие. И вечно в них бушует море нерастраченных страстей. Море чувств и эмоций, море жара и любви, которую некому подарить и которая готова вот-вот разорвать это твердое каменное нутро, раскрошить его, как упрямая волна крошит твердые скалы.       Море и через сотню лет будет все также биться в крутых берегах. А ее личное внутреннее море? Надолго ли его ещё хватит? Пока что она молодая, сильная, полная страсти женщина, но однажды ее море пересохнет, так и не растратив свой неистовый потенциал, и будет жаль, бесконечно жаль бессмысленно прожитой жизни, в которой необузданная стихия состарилась и умерла, словно орлица, навсегда заточенная в клетку, так и не узнавшая воли.       Панси взглянула на Гермиону. Она выглядела одинокой и такой неприступной, что казалось, эту крепость не возьмёт ни один таран, ни одна баллиста. Она одновременно отталкивала и завораживала этой своей неприступностью, и Панси вдруг вспыхнула от желания прикоснуться пальцами к ее рукам, плечам, шее, так соблазнительно выглядывающей из-под выреза блузки.       Панси по-кошачьи спрыгнула с подоконника, подошла к Гермионе и забрала у нее из рук бокал.       — Иди уже сюда, Паркинсон.       Гермиона потянула ее за руку, они рухнули на кровать.       Волны всколыхнулись, добравшись почти до подножия замка. По стеклу хлестнули капли дождя. Начинался шторм.       — Грейнджер.       Панси нависла над ней, мазнув волосами по щеке, и Гермиона чуть не взвыла от этого легкого незначительного прикосновения. Она обхватила ее голые плечи и медленно провела по ним руками, впитывая прикосновения каждой клеточкой. Ее пальцы добрались до лица, бережно обхватили его и приблизили к губам. Панси перехватила ее руки, вгляделась в глаза, голодные, смеющиеся и счастливые.       — Грейнджер? — удивленно выдохнула она.       И поцеловала, медленно, влажно.       И, о, Мерлин… Она отвечала с такой жадностью, с такой благодарностью, скользя руками по телу, постанывая в рот, что голова шла кругом. Такая Грейнджер, страстная, нетерпеливая, была ей не знакома. Такая Грейнджер, жадно прикусывающая ее губы, задирающая юбку, скользящая ладонью по бедру, сводила ее с ума.       Панси перехватила свободной рукой ее запястья, свела их вместе и прижала к кровати.       — Подожди, — выдохнула она. — Я хочу чувствовать твое тело. Всю тебя.       Другой рукой она распахнула на ней блузку, стянула брюки, не отрывая взгляда от ее лица, а потом разделась сама.       И, если это была медленная пытка, то самая сладкая в мире.       Грейнджер не выдержала первая. Обхватила ее, крепко обвив руками, опрокинула на спину, а потом застонала в голос от соприкосновения с чужой кожей, с горячим телом.       За окном вскипали огромные волны, наконец-то добравшиеся до стен замка и теперь жадно облизывающие их своими солёными губами. Море было счастливо. Где-то поблизости громыхнуло, и новая пригоршня дождя выплеснулась на хрупкое стекло, грозясь разбить его вдребезги.       Шум и завывание разыгравшейся за окном бури заглушали скрип кровати и громкие стоны двух переплетённых в крепких объятиях тел, их разгоряченные движения, страстные рывки. Замок дрожал от порывов ветра, наконец-то вырвавшегося на волю и в бешеном экстазе крушащего все на своем пути.       Море взъярилось в последнем припадке, погребая замок под гигантской волной до самой крыши, и внезапно успокоилось.       Дождь прекратился. Сквозь просветы туч выглянула бледная луна. Она осветила слабым светом большой номер, кровать, смятые простыни, на которых спокойно лежали, переплетаясь ногами и руками, две уже не одинокие женщины.       Четырнадцатая международная конференция по правам волшебников закончилась. Море наконец-то угомонилось. Замок пережил шторм.       Замок был счастлив.