Vivace (or how to play my heart to the tune of this nameless love song)

Прелюдия.

Первый раз, когда Лань Цзинъи осознаёт, что у него есть чувства к Лань Сычжую, происходит тогда, когда он видит его на широком поле, пышущем зеленью, с толпой кроликов у самых ног. Он останавливается и смотрит, его глаза блестят, наполненные благоговением и странным чувством, которое он пока не может описать. Цзинъи ступает на край лужайки, но не выходит на само поле (как будто всего одного его шага достаточно, чтобы разрушить очарование живописной картины прямо перед ним). — Эй… Щекотно! — тихий удивлённый шёпот, раздающийся от другого мальчика, нарушает транс, в котором находится Цзинъи, и теперь он вынужден закрыть свой открывшийся рот, даже не осознавая, как он очарован. Эти лёгкое хихиканье и визг звучат как какой-то такт и ритм нот—

—той музыки, которую его сердце ещё не умеет играть.

Он, должно быть, выдаёт себя звуком, потому что Сычжуй оборачивается к нему и улыбается такой сияющей и доброй улыбкой, что Цзинъи чуть ли не падает навзничь от осознания того, что его так рады видеть. — Цзинъи! Ты пришёл! И он чувствует, что голос Сычжуя окрашен более живописными красками, чем сама развернувшаяся перед глазами картина, в центре которой сидит мальчик среди кучи кроликов. — Эм… Да, — отвечает Цзинъи, сбитый с толку тем, что потерял самообладание при виде того, как его друг не делает… почти ничего особенного. Цзинъи бездумно шаркает ногами и неловко смотрит в землю, внезапно не зная, как объяснить странное тудум-тудум своего собственного сердца. — Хочешь поиграть? — слова покрыты слоем невинности, припорошенной горстью искренности. Цзинъи вскидывает голову, и его взгляд тонет (попался, как на крючок) в задорных глазах Сычжуя, когда тот смотрит на него с нетерпением, а губы растягиваются в загадочной улыбке — знак, который только ты можешь прочитать. И Цзинъи читает его ясно, как день, как что-то, что он научится читать каждый день после. Сычжую необязательно говорить много, чтобы Цзинъи уловил все смыслы сказанного. Но иногда он притворяется, что не понимает, что не до конца осознаёт, что не слышит, просто чтобы Сычжуй заговорил ещё раз, полностью (исключительно) сосредотачивая всё своё внимание на нём одном.

(Его голос уже отпечатывается нотами в сердце).

— Что? Белоснежное пушистое создание утыкается в лицо Цзинъи, протянутое парой коротких рук, и это действие сопровождается солнечной улыбкой. Цзинъи моргает, поочерёдно глядя то на кролика, то на мальчика. Он моргает во второй раз, но всё ещё не смеет ступить на лужайку, граница которой, кажется, представляет собой границу разделяющих их сейчас миров. Создать рябь в этом устойчивом отражении, безусловно, будет большим грехом. — Ох, так ты боишься кроликов? — Цзинъи кажется, что в этом голосе сквозит озорство. — Что?! — отвечает он негодующе и (охотно) идёт прямо в ловушку, выставленную для него. — Ты глуп… И он никогда не закончит вопрос, ему не дают и шанса, потому что внезапно тёплая рука тянется к нему подобно лучу солнца. Она толкает его вперёд, и Цзинъи падает, его нога, наконец, переступает эту невидимую границу, и он врезается в Сычжуя почти как расплескавшая банка краски на белое полотно. Они вместе приземляются на зелёную траву, мягкую, словно птичий пух, со смехом выкрикивая «давай играть!» в объятиях друг друга. Цзинъи всего шесть, и он ещё не до конца всё понимает, но в данный момент на все сто процентов уверен только в одном: он падает, падает, падает…

…он упал…

Два.

Второй раз, когда Цзинъи осознаёт, что чувствует что-то к Сычжую, случается тогда, когда тот навещает его снежным зимним вечером. Тихий стук раздаётся в деревянную дверь: спокойный, обозначающий присутствие, но без намерения потревожить. Этот стук является сплошным олицетворением Сычжуя, и Цзинъи даже не нужно отрываться от переписывания правил, чтобы понять, что кто-то входит. Топ-топ шагов Сычжуя сейчас единственный признак того, что в комнате есть кто-то ещё, и вскоре раздаётся тихое цзинь, как будто что-то положили на стол. Затем слышится шурх одежд, когда Сычжуй наклоняется, чтобы сесть рядом. Не было произнесено ещё ни одного слова, но мелодия жизни уже начала звучать, резонируя в ушах Цзинъи нотками спокойствия и комфорта. Всё, что делает Сычжуй, отдаётся музыкой в его сердце. Цзинъи наконец поднимает свой взгляд и приветствует юношу напротив кивком и улыбкой, полной вопросов: — Эй… Разве ты не должен готовиться ко сну? Сычжуй возвращает улыбку, и словно толика каких-то чар пробуждается вслед за ней. — Принёс тебе чай, — говорит он, как будто это является ответом на вопрос Цзинъи. Но, даже не уточняя, Цзинъи знает, что Сычжуй уже ответил на вопрос. Я решил принести тебе чай вместо того, чтобы пойти спать. (С другой стороны, даже улыбка — это уже тот ответ, который ему нужен). — Спасибо, — говорит он вслух и гадает, понял ли Сычжуй, что это благодарность не только за чай. — Всегда пожалуйста, — следует ответ. Понимающий блеск в глазах может быть вызван отражением свечей в комнате, но Цзинъи думает, что Сычжуй понимает. В самом деле, может быть и так. Раздаётся звук льющейся жидкости и ещё один тихий шелест рукавов, и Цзинъи может нарисовать картину Сычжуя, который находится напротив него, даже с закрытыми глазами. Но он всё равно смотрит — жадно — потому что есть что-то невероятно завораживающее в том, как двигается Сычжуй; каждый поворот руки имеет цель, каждый наклон головы имеет значение. Не существует ненужных или бесцельных движений. Цзинъи почти чувствует себя немного обиженным, потому что он знает, что он сам — апофеоз чрезмерности. Почти — потому что тогда он вспоминает, что говорит о Сычжуе, а Сычжуй — само воплощение утончённости. Звон чайной чашки, которую ставят напротив него, приводит Цзинъи в чувства, и он обнаруживает, что всё ещё пристально смотрит на Сычжуя. Он кашляет, чтобы развеять неловкость момента, и в одну секунду зеркало очарования трещит. Видишь? Излишне. — Иди уже спать, — говорит он тоном, граничащим с грубостью, как будто в попытке оттолкнуть другого и разорвать эти странные чары, которые нависают над ним в последнее время. На самом деле это не свойственно ему. Как будто он… «Нет, я просто устал», — мысленно возражает он себе. — Позволь мне помочь тебе, — следует мягкий ответ. Всего четыре слова говорят о многом для Цзинъи, особенно как для адепта клана Лань. Он с недоверием смотрит на Сычжуя, открывая и закрывая рот, словно выброшенная на берег рыба. Он ловит искорки во взгляде Сычжуя и почти что уверен, что оранжевое сияние свечи подчёркивает одну из них особенно ярко. — Ты не можешь помогать мне переписывать правила! Это моё наказание, и… — спешный шёпот, обрываясь, зависает в воздухе в момент, как срывается с губ. Цзинъи бросает взгляд на дверь, вопреки всему надеясь, что к нему никто не заглянет в ближайшее время. После он снова поворачивается к Сычжую, и тот улыбается ему с оттенком лукавства. Цзинъи хмуро смотрит на него в ответ и выдаёт окончательное: — Иди спать. И всё же — смысл глубок. Цзинъи уверен, что Сычжуй понимает его, потому что как он может его не понимать? Скрытый смысл слой за слоем надевался на эти два слова, подобно одежде на куклу. Не жертвуй своим сном. Не жертвуй своим временем. Не нарушай больше правил клана. Не надо, просто не надо. Но кисть и бумага уже вырваны у него из рук бледными проворными пальцами и уносятся прочь, словно цветок, сломленный под напором ледяного ветра, прежде чем он успевает сказать что-то ещё. Порывистое движение, взмах чернил, скольжение тела (Сычжуй подсаживается к нему поближе), слабый запах кассии и звук скачущего сердца, волнительно пропускающего удар. Цзинъи наблюдает, как кисть кружится на бумаге, когда Сычжуй продолжает с того места, на котором остановился он сам. Снег, который видно в окно, продолжает накрывать мир ослепительной белизной так же, как Цзинъи пытается скрыть свой секрет от окружающих. И, в конце концов, он больше ничего не говорит. Не может, словно лишился дара речи. Он чувствует, как нога Сычжуя сталкивается с его ногой, и это прикосновение посылает ему сообщение об ободрении. Слова не нужны. Кажется, ничего не нужно. Поэтому Цзинъи выдыхает и даже не пытается сопротивляться. Если их поймают, то так тому и быть, потому что он видит блеск сосредоточенности в глазах Сычжуя, и ему не хватает сил, чтобы отвергнуть этот акт добродетели. Всё, что он говорит, это «сделай похожим на мой почерк», на что Сычжуй только тихо усмехается. Ария жизнерадостности — то, что нужно, чтобы согреться в холодную зимнюю ночь. И когда Цзинъи просыпается следующим утром, оторвавшись от стола, с затёкшей щекой и ноющей спиной, то обнаруживает прямо перед собой стопку полностью переписанных рукописей, где каждый иероглиф читается и выглядит точно так же, как у него. Когда он выпрямляется, то чувствует, как ткань сползает с его плеч, и он слегка поворачивается, чтобы поймать одеяло, падающее с его тела. Он смотрит на него какое-то мгновение, что-то нечитаемое мелькает в его выражении, и тогда Цзинъи обнаруживает, что совсем не боится перспективы того, что его может ждать ещё больше наказаний. Ради Сычжуя это стоит того.

Три.

Третий раз, когда Цзинъи осознаёт, что у него есть чувства к Сычжую, происходит тогда, когда они оказываются на волосок от смерти в деревне Мо. Цзинъи на мгновение теряется, глотая воздух вдох за вдохом. Беспорядочные сцены проносятся перед его глазами по бесконечному замкнутому кругу. Рёв давно неподвижных мертвецов всё ещё звенит в его ушах, и он чувствует, как его сердце бьётся в такт с ним — аллегро страха. Каждый взмах его меча, каждое движение когтей, и если бы это длилось всего на пять минут дольше… Цзинъи не может вспомнить, чтобы он когда-либо был так близок к смерти. Его пальцы крепко сжимают рукоять меча в смертельной хватке, чтобы дрожь в руке не выдала страх, который он хотел бы не чувствовать. «Я сильнее этого», — думает он (надеется). Но оковы оцепенения разбиваются подобно стеклу о землю, и эти осколки, каждый из миллиона, — это вздох облегчения. Рука на его плече подобна лучу света, пробивающемуся сквозь крону деревьев вечером поздней весны. Тепло. Надежда. Спасение. — Цзинъи. Он выпрямляется, убирает меч в ножны и неторопливо вытирает рукавом лицо. Он отказывается поворачиваться, чтобы посмотреть на другого юношу, признать его внимание, и, самое главное, дать ему шанс увидеть, что он испугался, потому что на самом деле это не так. Ему нужно мгновение, чтобы взять себя в руки, стереть воспоминание о прикосновении к дыханию смерти. — Ого, ну и драка, а? Мы полностью разорвали эту руку на новую! Ха-ха… Ханьгуан-цзюнь действительно успел в самый последний момент, не так ли? Это так на него похоже — красть всеобщее внимание… — Цзинъи. Голос разносится снова, прорываясь сквозь его отчаянную болтовню, словно сквозь тяжесть утреннего тумана, когда только-только просыпаешься. Это успокаивает его и позволяет спокойно вздохнуть. И Цзинъи знает, что именно этого хочет от него рука, которая всё ещё лежит у него на плече. Просто дышать. Этот голос также выражает невысказанные мысли. Всё в порядке. Теперь всё в порядке. Возможно, именно осознание этого помогает ему успокоиться. Цзинъи на мгновение закрывает глаза и любезно позволяет теплу от руки Сычжуя на своём плече распространиться по всему телу, принимая комфорт, даже не осознавая, что он в нём нуждается (хочет). Затем он оборачивается с застенчивой улыбкой на лице. Но он замечает, что Сычжуй не улыбается ему в ответ, и мягкий луч света, который он себе представлял, отсутствует на его лице. Цзинъи требуется меньше секунды, чтобы перестать улыбаться и сменить облегчение в глазах на тревогу, потому что если он что-то знает — так это то, что, когда Сычжуй не улыбается ему, значит, что-то не так. «Что не так», — фраза с горьковатым привкусом зависает на кончике языка, но Сычжуй уже хватает его за руку, притягивая к себе. Цзинъи хмурится, немного встревоженный, потому что никогда раньше не видел в глазах Сычжуя такого выражения. В тех оттенках, которые, кажется, отражают серебряный лунный свет, есть прозрачные стеклянные осколки, которые прямо сейчас так не подходят такому человеку, как Сычжуй. Они содержат намёк на что-то, чего Цзинъи не может понять: «Это беспокойство?» — эти осколки достаточно острые, чтобы разрезать на идеально ровные кусочки мертвецов, что лежат перед ними. И Цзинъи чувствует, что они режут что-то ещё; возможно, вонзаясь ножом в его душу. Поэтому Цзинъи зачарованно наблюдает, как Сычжуй поднимает с земли длинную полоску ткани — пояс от его порванных верхних одежд — и тянется к его правой руке. Сычжуй всё ещё неотрывно наблюдает за ним, как будто разрыв зрительного контакта приведет к ненужным вопросам со стороны Цзинъи. Так что Цзинъи ничего не говорит, только бросает недоуменный взгляд, который определённо включает в себя множество вопросов, которые он до смерти хочет задать. Но в ответ Сычжуй лишь несколько раз обматывает ткань вокруг его плеча, прежде чем завязать её аккуратным узлом. Только когда Сыжчуй затягивает ткань, Цзинъи, наконец, замечает боль от неглубокого пореза, который он получил в прошедшей битве. Он даже не понял, что поранился, пока Сычжуй не позаботился об этом. — Ты ранен, — наконец просто объясняет Сычжуй, слегка изогнув губы в дополнение к легкому поглаживанию раны, как будто произнося безмолвную молитву исцеления. Цзинъи чувствует себя более чем ошеломлённым, и это ещё больше подчеркивается его коротким «ох», когда он в недоумении смотрит на работу Сычжуя. Он понимает, что должен чувствовать боль. Ну, было действительно больно, но, так или иначе, Цзинъи осознаёт, что должно болеть сильнее. Но это не совсем так, и он оглядывается на Сычжуя, гадая, обладает ли его улыбка обезболивающей силой. — Спасибо, — отвечает он, но чувствует, что это маленькое слово не в состоянии выразить всю его благодарность по отношению к другому. Даже близко нет. Слово кажется пустым звуком в его устах, и Цзинъи расстраивается, что не может заставить его звучать хотя бы наполовину так, как он чувствует себя сейчас. Без Сычжуя была велика вероятность, что он погибнет этой ночью. Без Сычжуя он бы даже не понял, что поранился. Без Сычжуя… — Пойдём, Цзинъи. Ханьгуан-цзюнь ждёт нас, — Цзиньи вырывается из своей задумчивости, когда Сычжуй тянет его за руку — спасательный круг. Он что-то мычит в ответ и идёт вперёд, шагая в ногу с Сычжуем. — Тебе необходимо позаботиться об этом порезе, когда мы вернёмся, — продолжает тот как напоминание, и доброта сквозит в каждом его слове. Цзинъи отвечает широкой улыбкой, обнажая зубы, и поворачивается к другому юноше. Его слова полны уверенности, когда он произносит: — Всё в порядке! Я даже больше не чувствую боли! — и он энергично мчится вперёд, пытаясь доказать свои слова действиями. И он на самом деле не лжёт, если судить по теплу, разливающемуся у него в груди.

Четыре.

Четвёртый раз, когда Цзинъи осознаёт, что у него есть чувства к Сычжую, происходит тогда, когда Цзинь Лин приглашает их на ужин после ужасающей ночи в городе И. — Я думаю… Мы заказали достаточно еды, — Цзинъи слышит мягкий протестующий голос Сычжуя справа от себя, когда тот смотрит на блюда с великолепной едой, поставленные на стол перед ним прислугой на постоялом дворе. Почти каждый сантиметр стола покрыт такими яркими красками, как будто с неба упала радуга. Цзинъи слышит хор голосов: «Большое спасибо, молодой господин Цзинь!» — после которого следует надменный ответ самого молодого господина, на который Цзинъи не обращает внимания, потому что его разум уже сосредоточен на том, на какую тарелку нацелиться в первую очередь, при этом стараясь не пускать слюнки. И тут он замечает тарелку с жареным цыплёнком, стоящую на некотором расстоянии от него во всём своём солнечном великолепии. Он задумчиво поджимает губы, не сводя глаз с одного конкретного куска. И, когда все объявляют о своей благодарности и начинают есть, Цзинъи взмахивает палочками для еды быстрее, чем взмахнул бы своим мечом, и вот он уже держит золотисто-коричневую ножку. Он издает озорное «хе» и быстро кладёт ножку в миску Сычжую. Тот оборачивается и вопросительно смотрит на него, и в его ясных глазах мелькает что-то ещё, чего Цзинъи не может прочесть. Но Цзинъи только победоносно улыбается в ответ и говорит так, будто выиграл тяжёлый бой: — Ты получил лучший кусочек! Сам Цзинъи не слишком задумывается о своих действиях. Он знает, что Сычжуй предпочитает ножки крылышкам, и этот кусок выглядел лучше всего из всей тарелки, поэтому он просто сделал это. Естественно, он не ожидает, что ему ответят тем же, и поэтому, когда хрустящий кусочек золотого крылышка приземляется в его миску, он чувствует себя совершенно сбитым с толку. После дождя глаза всегда ищут радугу. Он переводит взгляд на Сычжуя, в котором мелькает что-то похожее на благоговейный трепет, но Сычжуй лишь улыбается ему в ответ, а его глаза весело щурятся и будто говорят: «А вот твой любимый». И следующие пять секунд своей жизни Цзинъи пытается спасти свой драгоценный пульс, который только что потерял. Иногда ему кажется, что он знает скрытый смысл улыбок Сычжуя. Это всё равно, что собирать пазл, в котором детали — это каждое прикосновение, каждая улыбка, каждый взгляд. И почему-то Цзинъи чувствует, что он неправильно расставляет эти детали. Определённо есть что-то, что он упускает. Поэтому он не думает об этом слишком много, поворачивается и притворяется, будто кашляет, в надежде, что это поможет скрыть некоторую неловкость, которую он чувствует (потому что он, безусловно, не смущён или что-то ещё). Его тихое «спасибо» в ответ сопровождается мягким смешком, будто они синхронизируют свои ритмы в такт их совместной песни, и Цзинъи задаётся вопросом, почему в комнате вдруг стало намного теплее. Хотя, может, дело только в нём самом. Однако Цзинъи быстро отвлекается на движение слева от себя, и, прежде чем он даже может снова взять себя в руки, пара палочек для еды пролетает перед ним и выхватывает куриное крылышко из его миски. Адепт слева от него издает негромкое «хе-хе, теперь моё», которое эхом озорства и ликования разносится по помещению. И Цзинъи клянётся, что перед его глазами встаёт пелена красного. Шум, крики, ругательства и несколько стульев, царапающих пол. Две руки хватают его сзади, и он пытается стряхнуть их, потому что всё, что он знает прямо сейчас, — это то, что он очень, очень хочет подраться. Но, прежде чем он успевает это сделать, между ними возникает чьё-то тело, а две руки позади него успешно отрывают его от цели. Цзинъи мысленно ругается, и в голове у него закипает ярость, которую он не может игнорировать. Упавшему адепту помогают встать больше человек, чем необходимо на самом деле, и что-то похожее на страх сквозит в его взгляде, когда он приносит кучу извинений за кражу еды Цзинъи. Но Цзинъи всё равно, он не слушает, потому что его удар всё ещё не достиг свой цели, а он так этого хочет. Тем не менее, рука, удерживающая его, тёплая, а шёпот в самое ухо такой нежный, что гнев рассеивается гораздо быстрее, чем рассчитывает Цзинъи. Он подчёркнуто хмурится, когда садится обратно на стул, всё так же мягко поддерживаемый другой рукой. Каждый выдох после этого подобен угасающим потокам пламени, превращающимся в пепел, и он, наконец, снова может слышать. — Вы что, совсем тупые? — голос Цзинь Лина доносится откуда-то справа. — Зачем ссориться из-за еды, если можно заказать еще? — парень кажется совершенно ошеломлённым, подзывая слуг, чтобы заказать ещё курицы. «Не в этом дело», — думает про себя Цзинъи среди шума возвращающегося в нормальное русло разговора. Он смутно осознаёт, что рука переместилась к его бедру и лежит там, как спасательный круг, подавляя его раздражение. Это действие говорит само за себя, хотя Сычжуй справа от него не произносит ни единого слова. — …Я хочу этого цыпленка, — тихо бормочет Цзинъи, но никто не обращает на него внимания, так как блюда теперь выносят по второму кругу подобно сыплющимся с неба подаркам. Среди болтовни и воодушевления небольшой группы адептов он чувствует, как рука Сычжуя слегка сжимает его бедро. Но Цзинъи думает, что ему померещилось, потому что внимание того теперь приковано к Цзинь Лину, и Сычжуй пытается его успокоить, чтобы тот перестал заказывать ещё больше еды. Цзинъи смотрит на затылок Сычжуя, после чего возвращается к своему цыплёнку. Этот кусок особенный.

Пять.

Пятый раз, когда Лань Цзинъи осознаёт, что у него есть чувства к Лань Сычжую, происходит тогда, когда он узнаёт посреди ночи о том, что тот заболел. Цзинъи старается не переходить на бег, ступая по тропам Облачной обители. Это против правил — он точно знает, ведь переписывал их уже больше сотни раз, но сердце грозится выпрыгнуть из груди, посмей он замедлиться. Поэтому он использует странную комбинацию быстрой ходьбы и медленного бега, пытаясь понять, что они имели в виду, когда сказали ему, что Сычжуй слёг с болезнью?! Это явно не так. Ни в одном священном писании мира не говорилось, что подобное может произойти. Цзинъи добегает до покоев Сычжуя и уже готовится в спешке сорвать дверь и ворваться вовнутрь, когда та открывается перед ним по всем правилам, как будто с насмешкой говоря о том, что к дверям надо относиться с уважением. Он останавливается, замирая, когда видит выходящего Ханьгуан-цзюня. Тот слегка приподнимает бровь, как будто молчаливо предупреждая его о действиях, которые, несомненно, граничат с нарушением правил. Цзинъи вежливо отступает назад и поднимает свои руки в подобающем приветственном жесте. И, возможно, Ханьгуан-цзюнь понимает ситуацию (или, может быть, что-то ещё, чего он сам не видит), и Цзинъи находит это единственной причиной, почему человек перед ним всё ещё не отругал его. Поэтому Цзинъи пользуется сложившимися обстоятельствами, которые играют ему на руку, и спрашивает: — Ханьгуан-цзюнь! Сычжуй… в порядке? Цзинъи чувствует, как срывается его дыхание, и вопрос растворяется в воздухе, когда он внезапно осознаёт, что хочет забрать свои слова обратно, неуверенный в том, что готов услышать ответ. Тишина длится слишком долго, и Цзинъи замечает, что глаза Ханьгуан-цзюня оценивающе изучают его: прерывистое дыхание, беспокойный взгляд, в котором отражается слишком много эмоций, сжимающиеся и разжимающиеся кулаки в попытках справиться с тревогой. И только потом, как будто удовлетворённый тем, что видит, Ханьгуан-цзюнь коротко кивает головой и отвечает едва слышно: — Он в порядке. Просто лёгкая лихорадка, — после этого он проходит мимо Цзинъи и скрывается вдали. Но Цзинъи даже не обращает внимания на то, что идёт после слов «в порядке», он врывается в комнату Сычжуя—

—глоток свежего воздуха летним утром после дождя.

Прежде чем Цзинъи успевает полностью закрыть дверь, ему кажется, что он уже ощущает, как Сычжуй улыбается ему, и эта улыбка подобна песне с разными высотами и тональностями. Мысли Цзинъи прерываются — финальная каденция его собственного монолога, и он слышит раздающийся с кровати голос, мягкий, словно шёлк: — Цзинъи, ты пришёл. Цзинъи подходит ближе, сердце всё ещё стучит с бешеной скоростью, и он задаётся вопросом, почему до сих пор ощущает страх. И он уверен, что это отражается в его глазах, потому что в момент, когда он лицом к лицу предстаёт перед слегка покрасневшим Сычжуем, который лежит на кровати, тот выдаёт со смешком: — Не беспокойся так. Я в порядке. — Точно? — слова выходят вовсе не так, как Цзинъи бы хотел, и он понимает, что боги совершенно обделили его красноречием. Он сжимает зубы, жалея о том, что ничем не может помочь Сычжую, и отчаяние грозится вырваться наружу, потому что почему это не он — тот, кто лежит здесь с болезнью? Почему ему не хватает слов? Почему нет ничего, что он мог бы сделать, чтобы исправить всё это? Поэтому он делает то единственное, что умеет. Цзинъи берёт руку Сычжуя в свою и сжимает её. Его разыгравшемуся воображению кажется, что глаза Сычжуя расширились, а собственная ладонь дрожит. Также кажется, что он слишком сильно разнервничался из-за услышанной новости и тем фактом, что он раньше никогда не видел Сычжуя в подобном состоянии, потому что тот всегда такой сильный, такой собранный, такой способный, что Цзинъи внезапно поглощают мрачные мысли о том, что возможно, всего лишь возможно, он может потерять Сычжуя, если не будет держать его крепко. — Пожалуйста, не умирай, — Цзинъи чувствует, как с собственного языка срываются слова, наполненные недоверием. Между юношами повисает молчание, и слышен только стрекот сверчков снаружи. Тогда Сычжуй мягко смеётся, в то время как Цзинъи чувствует, что его щёки покрываются румянцем. — Я не умираю, Цзинъи, — говорит Сычжуй, но лёгкость его тона совсем не вяжется с крепко сжатой в ответ ладонью, и Цзинъи клянётся, что слышит скрытое, невысказанное: «Я никуда не уйду». Возможно, на самом деле ему это всего лишь померещилось. В попытке отвлечься от этого неловкого высказывания Цзинъи наклоняется и трогает полотенце на лбу Сычжуя. Оно сильно высохло из-за жара, исходящего от лихорадящего тела, и Цзинъи берёт его, заявляя: — Я сменю тебе полотенце. Он отпускает руку Сычжуя, игнорируя то, как странно струны его сердца сокращаются в момент, когда исчезает тепло, и поворачивается к тазу с водой рядом с постелью. В благодарность звучит тихое «спасибо», когда он отжимает прохладную воду из полотенца. Он аккуратно складывает его и помещает обратно на лоб Сычжуя. Случайное прикосновение к коже говорит о том, что лихорадка спадает, несмотря на розовый румянец на щеках юноши. Как будто в трансе, Цзинъи обнаруживает, что его тянет к этому розовому. Он проводит тыльной стороной пальца по щеке Сычжуя и отмечает, что этот цвет только дополняет его красоту. Однако, как и у всех прекрасных роз, существует защита в виде шипов, чтобы поймать в ловушку тех, кто подходит слишком близко. Сычжуй резко выдыхает, и Цзинъи отдёргивает руку, уколотую и кровоточащую, как доказательство. Он кашляет, нарушая момент, и разворачивается, закидывает руки за голову, чувствуя себя немного странно. Цзинъи не может заставить себя сейчас посмотреть в лицо Сычжую, и его взгляд бегает повсюду, за исключением одного человека, после чего останавливается на гуцине Сычжуя, который лежит на столике неподалёку. Ему в голову приходит идея, и он разворачивается, сладко улыбаясь: — Эй, хочешь, я сыграю что-нибудь для тебя? Сычжуй только вопросительно смотрит на него в ответ, поэтому Цзинъи подпрыгивает к ожидающему его гуциню. Ему не требуется много времени, чтобы провести рукой над струнами и почувствовать проходящую через него силу. В самом гуцине нет ничего особенного или диковинного, но Цзинъи поражают собственные чувства, охватывающие его, когда он просто прикасается к инструменту. Дело не в том, что это гуцинь Сычжуя, а в том, что именно этот был выбран Сычжуем для игры на нём. Цзинъи неторопливо садится и пробует несколько нот, привыкая к инструменту. Шёлковые струны под его пальцами мягче пёрышка, каждая из них искрится в сиянии свечей по-своему. Он задумывается на мгновение, потом, словно вспомнив что-то, начинает играть. Нежная мелодия наполняет комнату спокойствием, таким безмятежным, что даже сверчки снаружи, кажется, молчаливо замирают. И только когда он достигает диминуэндо, он слышит шорох, сопровождающийся вздохом. Цзинъи поднимает глаза, звуки его игры стихают, умножая тишину, которая, кажется, эхом отдаётся по всей комнате. Он смотрит на Сычжуя, который приподнялся на локте и уставился на него, шокировано разинув рот, с глазами, выражающими непонятную эмоцию. Цзинъи издаёт робкий смешок, снова потирая затылок. — Удивлён? — спрашивает он тоном, полным чего-то похожего на доверие, гордость и небольшую каплю сомнения. — Я часто слышу из своей комнаты, как ты играешь этот отрывок, — объясняет он, снова проводя пальцами по струнам, — поэтому я запомнил его. Я думал, что смогу удивить тебя… — он замолкает в замешательстве, хмурый взгляд на его лице разглаживается от тепла свечей в комнате. — Но я никогда не слышал продолжения… Он смотрит на Сычжуя, который всё ещё сидит с неописуемым выражением, отчасти похожим на растерянность. Ни один из них не произносит ни слова, и мерцающий танец свечей отбрасывает странные силуэты на стены. Когда Сычжуй говорит, Цзинъи не уверен, что он может прочесть его эмоции, но голос, безусловно, звучит задумчиво: — Он… этот отрывок ещё не закончен. — Ты сочинил его?! — удивление сквозит в словах Цзинъи, произнесённых наполовину вопросительно, наполовину с искренним недоверием. Он наблюдает, как Сычжуй пытается подобрать ответ. — П-пытаюсь — это ключевое слово! — Сычжуй ложится обратно, закрывая лицо рукой, и Цзинъи задаётся вопросом, не смущается ли тот сейчас. Он не думает, что в этом есть какая-то проблема — написать своё собственное произведение. На самом деле, это весьма похвальное занятие, и он незамедлительно сообщает об этом: — Это удивительно! — слова Цзинъи — искренний комплимент. Они разжигают сердце и закрадываются в самую душу. — Он такой… тёплый и… — выражение его лица меняется, — …сладостный. Как будто песня о любви. — У него есть название? — Ещё не придумал, — следует тихий ответ. — Ох, — Цзинъи останавливается, после чего решает быть вежливым. — Ну, я думаю, он всё равно звучит здорово. Ты должен закончить его. После чего обязательно дай мне послушать, потому что я уверен, что конец будет таким же потрясающим. Но после того, как Цзинъи произносит всё это, он желает забрать все свои слова назад и никогда больше не произносить, потому что неожиданно понимает, что Сычжуй пытается сочинить песню о любви. И Цзинъи не уверен, хочет ли он знать, кому она предназначена.

Постлюдия.

— Сычжуй, берегись! Цзинъи желает, чтобы его тело могло двигаться с такой же скоростью, с какой слова срываются с его губ, потому что, несмотря на то, что ноги сами несут его вперёд, он знает, что нет никакой возможности добежать до другого юноши вовремя. Он чувствует, как кровь закипает в венах, и пульсирующая волна адреналина вызывает в нём что-то похожее на страх. И единственное, что он слышит, — как чья-то стрела пролетает мимо его головы и вонзается прямо в затылок мертвеца, останавливая его. Обнаружив, что цель поражена, Цзинъи замечает, что выдыхает с облегчением, и связано это чувство с Сычжуем, который стоит в нескольких шагах от него. Справа слышится копошение, а затем, подобно падающей с неба звезде, влетает фигура в золотых одеждах. — Сычжуй, ты в порядке? — голос принадлежит Цзинь Лину, подбегающему с беспокойством. Он пытается говорить ровно, но в его тоне слышится некоторая тревога. — Это было близко. «Да, и в самом деле», — думает Цзинъи, присаживаясь изучить мертвеца, лицом лежащего на холодной земле. Достигни своей цели стрела Цзинь Лина секундой позже, и тогда, возможно… Но нет смысла зацикливаться на этой мысли, он не будет пускаться в эти наполненные страхом думы. Убедившись, что этот мертвец и был целью их миссии, Цзинъи поднимает взгляд, и развернувшаяся картина ошеломляет его. Цзинъи знает, что он довольно беспечен, и ему доставляет удовольствие знать, что люди выслушивают его мнение, хотят они этого или нет, особенно это касается Сычжуя. Но он может перечислить несколько моментов, когда он не позволяет себе вмешиваться в разговор из уважения или вежливости. Во-первых, когда Сычжуй разговаривает с Ханьгуан-цзюнем. Во-вторых, когда Сычжуй разговаривает с Вэнь Нином. И, в-третьих… Цзинъи видит, как юноши разговаривают друг с другом, и всё происходящее кажется таким отдалённым, будто его дух уже покинул тело. Он не слышит, о чём они говорят, из-за шума бушующей в его голове бури, но он может видеть, как Цзинь Лин преувеличенно жестикулирует, скрывая за этим свою неловкость, и как Сычжуй ободряюще улыбается. И что-то рвётся внутри Цзинъи, превращаясь в нечто настолько отвратительное, что его почти тошнит. Поэтому Цзинъи встаёт, разворачивается и молча уходит.

***

Есть одно воспоминание, которое Цзинъи никогда по-настоящему не сможет забыть, хотя оно само по себе кажется довольно обыденным. Но он всё равно его помнит, потому что невозможно не быть жадным, когда дело касается коллекционирования воспоминаний, связанных с Сычжуем. К тому же, улыбка Сычжуя оставила несмываемые следы в его сердце так же, как и множество других следов, что отпечатываются там с тех пор, как Сычжуй пришёл в жизнь Цзинъи. Цзинъи как раз возвращается с тренировки и идёт во двор позади их покоев. Он заходит именно в тот момент, когда Сычжуй обменивается фразами с каким-то другим адептом, после чего тот разворачивается и уходит. Сычжуй остаётся один с маленькой коробкой, похожей на доставленную посылку. — Сычжуй! — Цзинъи подходит к нему с любопытством, щекочущим кожу. Сычжуй смотрит на него, и улыбка появляется на его лице, делая ярче прекрасные черты и выделяя красоту. — Цзинъи, ты здесь, — говорит он, и Цзинъи кивает в ответ, глазами впиваясь в золотую коробку в руках Сычжуя. — Что это? — любопытство берёт над ним верх. Сычжуй прослеживает его взгляд и слегка поглаживает коробку: — Ох, это? Я искал другие струны для гуциня, поэтому заказал их за пределами Облачной обители, — он поднимает крышку, чтобы показать Цзинъи содержимое в подтверждение своих слов. Тонкие струны гуциня, лежащие в изысканной коробке, отличаются от тех, что обычно используют в Гусу. Но то, что привлекает внимание Цзинъи, вовсе не изящные струны, сверкающие подобно самоцветам на солнце. Объектом его внимания становится маленькая, светлая печать в углу под крышкой в форме белоснежного пиона. И внезапно перестаёт быть загадкой, откуда получена эта коробка и кто её отправитель. — Из Ланьлина?.. — Цзинъи не знает, зачем продолжает задавать очевидные вопросы, особенно те, на которые он на самом деле не хочет слышать ответы. — Да. Цзинь Лин помог мне их найти, так как подобных нет в Гусу, — последовательно объясняет Сычжуй, перебирая струны, но затем добавляет с необычной улыбкой:  — Мне нужно было что-то другое, что помогло бы мне создать лучшее звучание для… песни. Цзинъи не нужно напоминать, какую песню Сычжуй имеет в виду, и также нетрудно догадаться, почему улыбка, украсившая его лицо, внезапно выглядит такой влюблённой. С разливающимся на щеках румянцем Сычжуй в этот момент смотрит на Цзинъи, и это так похоже на романтичную сцену, о которой люди могут только мечтать. И тогда Цзинъи быстро поражает новая мысль, как будто кусочки головоломки, наконец, встают на свои законные места в его голове. Тот, кому Сычжуй сочиняет эту песню… Цзинъи плавно разворачивается и уходит со двора. Он не разговаривает с Сычжуем на протяжении двух дней.

***

Лунный свет заливает лес серебром, отбрасывая танцующие тени воображаемых фигур, и Цзинъи кажется, что они смеются над ним; рондо радости за его счёт. Но, в конце концов, свет прокладывает путь к его побегу. Он следует за золотисто-белым потоком света к поляне, где он решает, что уже можно встать на меч и вернуться в Облачную обитель. Вот только он не знает, стоит уходить или нет. Он проглатывает чувство вины в своём горле, которое уже какое-то время сидит там комом, напоминая о том, что он сделал. И он хмурится, многозначительно глядя на свой меч в руке, как будто надеясь найти кого-то или что-то, что заберёт на себя его чувство вины. И он так долго стоит на одном месте, не в силах справиться со своей дилеммой, вызванной виной, что его успевают догнать. Только тихие вздохи выдают то, что другой человек, должно быть, пробежал весь путь, чтобы добраться до него. Чувство вины грозит вырваться наружу. — Цзинъи… Он сжимает свой меч крепче, всё ещё отказываясь смотреть на пришедшего, и ему удаётся выдавить короткое «пойдём». Цзинъи мысленно хлопает себя по спине за то, что он больше ничего не сказал, особенно за то, что не произносит те слова, которые гноятся у него в животе подобно яду. Он не собирается ждать, но его натренированный слух позволяет убедиться, что Сычжуй следует за ним на своём мече. Иногда, всего лишь иногда (может быть, даже очень редко, если быть честным) Цзинъи ненавидит тот факт, что он не может покинуть Сычжуя. И тогда он чувствует себя немного растерянным, так как не понимает, не может он его покинуть или же просто Сычжуй всегда знает, где найти Цзинъи. Он не хочет зацикливаться на этой мысли и летит обратно в Облачную обитель, окутываемый ледяной тишиной, которая усиливается из-за холодного ночного ветра, бьющего по коже. Однако на полпути их путешествия Цзинъи обнаруживает, что не может подавить это непрестанно грызущее его изнутри чувство. И, может быть, его сердце просто адаптировалось к правилам клана Лань, потому что что-то не позволяет ему быть грубым, и он, тщательно фильтруя свой яд, спрашивает сквозь ветер: — Ты в порядке? Цзинъи сожалеет о своём порыве и о том, что открыл свой рот прежде, чем подумать ещё немного, когда слышит ответ Сычжуя: — Да, я не ранен, но… Цзинъи, ты же знаешь, что это не твоя вина, верно? Если бы Цзинъи мог прямо сейчас толкнуть меч себе в горло, он бы так и сделал, особенно если это поможет избавиться от тёмного чувства, засевшего внутри него. Но яд пузырится, закипая, и Цзинъи делает физическое усилие, не позволяя своему рту открыться, чтобы не сказать что-то ещё, что не сможет потом вернуть назад. Вместо этого он решает ускориться, возвращаясь в Облачную обитель в рекордно короткое время, практически врезаясь во входные врата при приземлении подобно вихрю, которым он и является из-за своей безумной скорости. Он останавливается, переводя дыхание, воздавая внутреннюю благодарность за эту будоражащую поездку, которая отчасти успокоила и усмирила монстра внутри него. Минутой позже Сычжуй опускается на землю рядом с ним, и даже его растрёпанные ветром волосы не отменяют того, как изящно он приземляется и вкладывает меч в ножны. Цзинъи повторяет его действия, немного завидуя, что не обладает такой же грациозностью. Он собирается повернуться и войти в Облачную обитель, когда чужая ладонь крепко хватает его за руку и вынуждает остановиться. Затем полный беспокойства голос произносит: — Цзинъи, из-за чего ты так злишься? «Чёрт бы его побрал за то, что не смог осознать собственное разочарование во мне», — думает Цзинъи, поворачиваясь лицом к говорящему. Все попытки сдержать яд внутри себя с треском проваливаются. — Злюсь?! Ты издеваешься надо мной? — Цзинъи видит, с каким ошеломлением смотрит на него Сычжуй, и отворачивается, пытаясь прикусить себе язык. Нет, это несправедливо. Сычжуй не сделал ничего плохого, поэтому он не должен ставить его в такое положение. Тогда Цзинъи делает глубокий вдох, вспоминая годы тренировок, и пытается снова, на этот раз тщательнее контролируя себя: — Это уже второй случай, ты в курсе? Ты не помнишь тот раз в деревне Мо? Хотя он так говорит, он сомневается, что Сычжуй мог забыть то, что произошло несколько лет назад. И Цзинъи осознаёт, почему чувствует разочарование в себе. Та же сцена мелькает перед его глазами, та же неотвязная опасность, те же растрёпанные волосы, те же самые три слова, которые он произнёс, и чувство дежа вю разрывает его сердце в клочья. — Всё, что я хотел — это быть способным… помочь тебе. Защитить тебя. Он не говорит эти слова, проглатывает их — ему не нравится, как они звучат, особенно тогда, когда у Сычжуя есть… Цзинъи сжимает ладонь в кулак, костяшки пальцев бледнеют в лунном свете, и он отворачивается. Он не уверен, что хочет произносить следующие слова, смотря в глаза Сычжую. — Но, знаешь… Я наконец-то понял… Кому ты написал ту песню. За его спиной раздаётся резкий вздох, пропитанный чем-то, что вовсе не похоже на надежду, потому что как это может быть возможным? За этим вздохом следует нерешительный вопрос: — Ты… понял? Цзинъи издаёт горький и кривой смешок, в котором нет и капли его привычного веселья. — Да, — Цзинъи думает, что это несложно, когда всё так очевидно. — Думаю, это к лучшему, если он играет роль героя вместо меня. Наступает мгновение тишины, которое подчёркивает как спокойствие ночи, так и осознание ими двумя того, что только что сказал Цзинъи. Потому что чувство, которое следует дальше, — нечто внезапное, грубое и не просто немного болезненное. Цзинъи смотрит в ясные глаза, внутри которых отражаются острые осколки и пронизывающий холод, которые могут соперничать с леденящим покровом ночи. Сычжуй только что толкнул его к стене, и Цзинъи оказывается заблокирован рукой, которая с такой силой бьёт по поверхности рядом с его головой, что этот удар резонирует с ударами его сердца. Эхо отзывается до странного болезненно. Голова пульсирует в том месте, где соприкасается со стеной, и глаза Цзинъи ожесточаются в ответ. — Что ты делаешь?! — кричит он, разрывая тишину ночи — как будто ломаются на осколки разбитые мечты. — Ты ничего не понял. Цзинъи внезапно поражается тому, насколько злым выглядит Сычжуй, потому что он никогда не видел у него подобного выражения лица. Оно настолько серьёзное и пугающее, что все слова исчезают, как и ярость, что пожирала его изнутри. Всего несколько людей могут разозлить Сычжуя, и Цзинъи чувствует себя немного неуютно, осознавая, что его имя входит в этот список. — Что происходит? Сердце подскакивает к горлу, и Цзинъи внезапно желает, чтобы земля под ногами разверзлась и поглотила его целиком. Голос принадлежит никому иному, как самому Ханьгуан-цзюню, который явно пришёл на все их крики. Но что удивляет Цзинъи больше, так это то, что Сычжуй даже не делает попытку отпустить его, всё ещё яростно прожигая своим взглядом. — Мои смиренные извинения, Ханьгуан-цзюнь, — Сычжуй медленно выговаривает каждое слово, голос приобретает странную глубину, которая отражает демонстрируемую суровость. Он продолжает смотреть на Цзинъи в то время, как говорит, не сдвигаясь ни на миллиметр. — Пожалуйста, простите нас за нашу грубость. Мы всего лишь пытаемся решить проблему. Когда мы закончим, мы сразу же явимся за своим наказанием. На секунду Цзинъи действительно хочет позвать Ханьгуан-цзюня на помощь, потому что Сычжуй сейчас слишком пугает. Он всё ещё может видеть серьёзность во взгляде напротив, и из уважения к Сычжую он сдерживается и повторяет за ним: — Сожалею, Ханьгуан-цзюнь… Из-за плеча Сычжуя Цзинъи видит, как Ханьгуан-цзюнь переводит взгляд с одного на другого. Цзинъи думает, что тот знает что-то, чего не знает он сам, потому что мужчина просто разворачивается, покидая их с коротким «хорошо, только тише». Взгляд Сычжуя всё ещё не отрывается от Цзинъи. Осколки в его глазах напоминают Цзинъи снежинки, их сияние подобно ледяной стали с примесью эстетической красоты; они растают от первого тёплого прикосновения, но живописность самого образа будет бесконечна. Мысли будоражат что-то внутри Цзинъи. Поэтому он терпеливо ждёт, пока Сычжуй заговорит, и у него перехватывает дыхание. — Ты ничего не понял… — повторяет Сычжуй после того, как уходит Ханьгуан-цзюнь, затем останавливается, прежде чем продолжить, как будто не зная, как сформулировать свои слова так, чтобы Цзинъи мог понять. В конце концов, это был Цзинъи. — Я написал эту мелодию… думая о тебе. И Сычжуй с выдохом опускает свою руку, осколки из взгляда наконец исчезают и заменяются чем-то нечитаемым, возможно, смирением. Цзинъи кажется, будто сердце пробьёт грудную клетку в тот момент, когда слова Сычжуя доходят до его сознания. — Подожди… что? Это не для… Как… Я… Что? — он слишком ошеломлён, не в силах связать слова, которые срываются с его губ. Сычжуй вздыхает снова и бросает на него укоризненный взгляд: — Каждый раз, когда мне кажется, что ты можешь понять, ты берёшь и доказываешь обратное. Цзинъи определённо озадачен. Кажется, что Сычжуй говорит загадками, потому что Цзинъи действительно не понимает, что ему пытаются донести. Сычжуй замечает это и выдаёт: — Ты такой идиот, — уголки губ Сычжуя изгибаются, и это похоже на горькую улыбку. — Всё это время мы были вместе, и ты до сих пор ничего не заметил. — Подожди, остановись на секунду! — Цзинъи поднимает свои руки перед собой, надеясь выхватить больше свободного пространства, чтобы его мозг мог уловить собственные мысли. — Как это… я? …Как будто мысль о том, что это может быть он, совершенно нелепа. Сычжуй поднимает бровь почти недоверчиво, но он терпелив, каким и нужно быть с кем-то вроде Цзинъи. Он делает глубокий вдох. — Хорошо, тогда вот несколько вопросов для раздумий. С кем я провожу больше всего времени? — … — ну, конечно, это… Цзинъи размышляет об этом. Разве это не потому, что он единственный, кто всегда таскается за Сычжуем? — Следующий вопрос: с кем я больше всего общаюсь? Цзинъи хмурится. — И наконец, Лань Цзинъи, я когда-нибудь отправляюсь на ночную охоту без тебя? Молчание по-прежнему единственный ответ Цзинъи, но Сычжуй не настаивает на том, чтобы тот говорил, лишь продолжает: — Я имею в виду, ты можешь сказать, что у меня нет выбора, но… — Сычжуй делает паузу, и это подобно спасительному глотку воздуха, который позволяет Цзинъи держаться на плаву. — Цзинъи, не забывай, у меня есть выбор. И ты видишь мой выбор — так же, как и я вижу твой. Цзинъи чувствует себя неспособным опровергнуть эти слова — Сычжуй говорит факты. Ему кажется, что он просто взял и выставил себя дураком. Поправка — именно это он и сделал. И есть что-то невероятно смущающее в том, что Сычжуй всё это время обо всём знал, что он мог читать Цзинъи как открытую книгу. Цзинъи противостоит эмоциям, стремящимся вырваться наружу, борется с ними внутри. Он думает, что есть по крайней мере одна вещь, которую ему необходимо сказать Сычжую, он обязан сказать хотя бы это. — Прости за то, что не смог спасти тебя сегодня, Сычжуй, — бормочет он, отводя взгляд. — Я хотел… Цзинъи хмурится. Как правильно выразить всё словами? Верно, ведь если быть честным:  — …защитить тебя, но… Я не смог. Признание вины, особенно своей собственной, требует огромного мужества, обнаруживает Цзинъи. Раздаётся ещё один вздох, и Цзинъи неожиданно чувствует ладонь на своей щеке. Взгляд очень быстро летит вверх и встречается со взглядом Сычжуя. И Цзинъи кажется, что он видит звёзды в его глазах. Мерцание лунного света в них искрится в такт его собственному сердцебиению. Рука Сычжуя на его коже на удивление тёплая, и Цзинъи вовсе не против неё, даже если нежность в ласке переплетается с чем-то вроде беспокойства. — Это главное, из-за чего я злюсь, — начинает Сычжуй, его дыхание мягкое и щекочет кожу, вызывая мурашки по всему телу. — Ты продолжаешь говорить, что хочешь защитить меня, но взгляни… — Сычжуй проводит тыльной стороной указательного пальца по щеке, и, когда он его убирает, Цзинъи видит следы крови на бледной коже. «Что?» — Цзинъи удивлён видом крови, украшающей кожу Сычжуя подобно цветку красной сливы, распустившемуся посреди снежного поля. Он удивлён ещё больше тем, что это его кровь. В какой момент? — В этом-то и дело, Лань Цзинъи, — и он не может по-настоящему винить Сычжуя за то, что он справедливо сердится на него, особенно за то, что тот продолжает делать. — Если ты злишься на себя за то, что не можешь защитить меня, то я должен злиться на себя за то, что могу только смотреть, как ты носишься в битвах и получаешь повсюду порезы и синяки. Цзинъи думает, что у него хватает порядочности чувствовать угрызения совести, и осознание этого поражает его сильнее, чем он мог бы подумать, потому что внезапно его озаряет — как будто первые лучи солнца появляются из-за туч во время шторма, — то, что он чувствует к Сычжую, взаимно в десятикратном размере, и Сычжую так же больно, как и Цзинъи, когда он видит, что человек, о котором он заботится, готов лечь костьми и кровью на поле боя. Вдобавок ко всему, отчаяние и страх при виде того, как другой страдает, также взаимны. …Их сердца перекликались друг с другом всё это время. — Я так зол на тебя сейчас, Лань Цзинъи, — шепчет Сычжуй с такой дрожью в голосе, что у Цзинъи слабеют колени. — Сделай что-нибудь с этим. Непонятные огоньки мерцают в глазах Сычжуя, в которых скрываются неописуемые эмоции, но, наверное, возможно (всего лишь возможно), Цзинъи испытывает те же эмоции, которые отражаются и в его собственных глазах. И то, что происходит дальше, может быть вызвано этой причиной, или тем фактом, что Цзинъи практически чувствует, что тонет в глазах Сычжуя, которые помещают в своей глубине весь лунный диск, или потому, что Сычжуй наложил на него заклинание, поймав в свою ловушку. Потому что Цзинъи в самом деле не может найти другого объяснения тому, почему он внезапно поднимает руки и хватает Сычжуя, притягивая его в свои объятия. Цзинъи думает, что Сычжуй, должно быть, удивлён не меньше, чем он, этими действиями, потому что на мгновение он замечает, как тот напрягается в его руках, и этого достаточно для того, чтобы Цзинъи начал сомневаться и сожалеть о том, что не подумал, прежде чем сделать. Он хочет отстраниться, ощущая себя до предела взволнованным, когда Сычжуй повторяет его действия и обвивает свои руки вокруг Цзинъи, аккуратно обхватывая его за талию. Наступает момент абсолютной тишины, как будто весь мир полностью замолкает, чтобы дать двоим минуту спокойствия, которую они действительно заслужили. Но Цзинъи отвлекается на тудум-тудум своего собственного беспорядочного биения сердца, которое колотится в такт сердцебиению Сычжуя; мелодия, схожая по звучанию с безымянной песней Сычжуя, сочинённой им. Цзинъи крепче сжимает свои объятия, мягко укладывая свой подбородок на плечо Сычжуя, и он чувствует, как Сычжуй отвечает, прижимаясь своей щекой ещё более мягко к уху Цзинъи; разговор без слов. Тем не менее Цзинъи чувствует, что ему нужно вслух выразить свои мысли, хотя бы тихим шёпотом, опасаясь, что ночь украдёт волшебство момента: — Прости. Он отстраняется, но только для того, чтобы глубоко заглянуть в глаза Сычжуя и повторить: — Прости, что заставил тебя волноваться обо мне, — и, возможно, именно искренняя честность, сквозящая в его тоне, побуждает Сычжуя поднять свою руку, чтобы погладить щёку Цзинъи, кончики пальцев отпечатываются на коже подобно ледяным кристаллам обожания. Цзинъи чувствует себя невероятно влюблённым в этот момент, поэтому не может удержаться от того, чтобы сказать: — Позволь мне загладить свою вину. Спокойствие его голоса уносится лёгким порывом ночного ветра, растворяя его в своём волшебстве, как и то, что делает Цзинъи дальше. Он сокращает расстояние между собой и Сычжуем, его губы встречают губы Сычжуя прикосновением, по вкусу схожим с чем-то вроде извинений, благодарности, заботы, преданности и, пожалуй, любви.

(И, может быть, на секунду время останавливается точно так же, как и их сердца, соединённые магическим сиянием).

Когда поцелуй нескоро разъединяется, Цзинъи может прочитать удивление в глазах Сычжуя, ясное как день, но также покрытое чем-то подозрительно похожим на влюблённость. Она смешивается с оттенками розового на его щеках, которые почти невозможно разглядеть в сиянии луны, и Цзинъи думает, что видеть такого Сычжуя невероятно захватывающе. — Цзинъи, — говорит Сычжуй, слегка изгибая губы, находя что-то забавное даже в самых неподходящих для этого моментах. — Если ты так выказываешь свои извинения, тогда я могу начать думать, что тяжесть совершённого тобой преступления может потребовать от тебя извиняться передо мной каждый день всю оставшуюся жизнь. Цзинъи бросает на него полный возмущения взгляд, и румянец на его щеках ясно свидетельствует о том, что он определённо вообразил себе эту картину. Но никто не может быть лучше него в словесном аргументировании, особенно тогда, когда описываются его преступления, поэтому он выдаёт в ответ: — Прошу меня простить, но мне кажется, что ты тоже задолжал мне извинения хотя бы за то, что чуть не довёл до сердечного приступа ранее! Цзинъи ещё предстоит узнать, что ему никогда не удастся обыграть Сычжуя, и никогда не удавалось. Так что в секунду, когда слова срываются с его губ, он сразу желает проглотить их обратно: — На самом деле, неваж… — Ох, правда? — Сычжуй сияет ярче звёздного неба и берёт руку Цзинъи, крепко переплетая их пальцы, словно связывая их красной нитью судьбы. — Нет, не… — Какое совпадение. — В самом деле не… — Я исключительно хорош в раскаянии над своими преступлениями. — Это не необх… — Но я также знаю некоторые другие способы искупить мои грехи… — Я не хочу зна… — …которые я тебе покажу, когда мы окажемся внутри. — Замолчи! И Цзинъи неохотно позволяет тащить себя сквозь врата Облачной обители, и каждый шаг отзывается эхом «дом, милый дом». Где-то вдали звенит колокол; сигнал для—

—конца удивительного, бурного дня.

(—прелюдии к безымянной песне о любви в их сердцах).