let's run away

— хорошо, спасибо, я отправлю вам документы в кратчайшие сроки. до свидания. минхён нажимает на кнопку завершения вызова и небрежно швыряет дорогой телефон на отполированный стол, заваленный разными бумажками и большими чашками с остывшим кофе; устало откидывается на спинку кресла, прикрывая глаза. на часах стрелка давно перевалила за число одиннадцать, и в офисе остался лишь пузатый охранник, что время от времени заглядывает в кабинет минхёна: посмотреть, не уснул ли тот ненароком. у минхёна в голове уже давно забыто слово сон, это что-то непостижимое, нереальное и совсем-совсем далёкое. с тех пор, как умер отец, тёмные круги под глазами стали ещё темнее, скулы — острее, а лёгкое баловство сигаретами перешло в постоянную привычку с оттенком парламента аква блу. трагедия в некогда счастливой, дружной семье заставила минхёна резко повзрослеть, едва насладившись запахом молодости, откинуть все ещё несбывшиеся наивные мечты и желания, которые так не хотелось отпускать. на него смотрели десятки растерянных сотрудников с немым вопросом в глазах «что делать дальше». высокая планка ожиданий грузом повисла над ним как над наследником и новым владельцем компании, что для его отца была если не всем миром, то уж точно большей его частью. в срочном порядке минхён начал применять на практике те знания, что получил в университете, бизнес-школе и, соответственно, от отца; анализируя, сомневаясь, медля и рискуя. удержание компании на плаву стоило ему недель встреч рассвета из окна кабинета и минус 5 кг на весах. даже сейчас, когда количество инвестиций хоть немного, но возросло, а прибыль перестала пугать таким значительным падением вниз, минхён не имел права и на несколько дней долгожданного отдыха. помнится, отца тоже редко когда можно было застать дома. и если тогда мама минхёна (чарующая, нежная и просто надёжная поддержка всей семьи) сводила до минимума недостаток внимания и чувство одиночества благодаря единственному сыну, то сейчас она осталась одна, продав их большой роскошный дом и улетев в канаду из-за невозможности находиться в стране, в которой всё напоминало ей о любимом муже. — ты сильный, минхён, я знаю, что ты справишься со всем, а я слишком слаба для этого, прости. минхён ни в коем случае не осуждал её решение: не все люди умеют встать на ноги после темной полосы в жизни, не у всех внутри горит желание двигаться дальше и не опускать руки. мы все слишком разные, чтобы уметь принимать правильные, как нам кажется, решения в разных ситуациях и не разочаровывать при этом окружающих. поэтому минхён даже не смог выдавить из себя слёзы, когда провожал её в аэропорту на самолёт. да, в другой стране маме определенно стало легче дышать; в окошке скайпа (они созваниваются несколько раз на месяц) она выглядит немного отдохнувшей, с небольшим естественным румянцем на щеках и блеском в глазах. она рассказывает, как в канаде красиво, какие здесь люди, совершенно другие, более искренние и открытые, нежели в корее, и как она увлеклась французским — вторым официальным языком государства. и каждый раз она напоминает, что минхён справится со всеми трудностями. а минхён, он просто постарается быть сильным ради неё. он действительно считает, что пора ехать домой, когда на горизонте нежной акварелью еле-еле растекается рассвет. минхён хватает телефон, ключи от машины и выходит из офиса. bmw x7 послушно стоит у входа в здание, и минхён обещает себе, что обязательно съездит в автомойку, потому что с такими разводами на стеклах и грязью из-за недавних дождей уже банально стыдно ездить. он за каких-то 25 минут доезжает до многоэтажки в элитном районе сеула, где ещё давно купил небольшую, но уютную квартиру с панорамными окнами, прямо как мечтал лет в 13; на автомате доезжает в лифте на нужный этаж, старается как можно тише повернуть ключ в замочной скважине и снимает наступая на пятки кожаные туфли. минхён на носочках проходит в гостиную и краями губ улыбается: донхёк снова уснул на диване, привычно свернувшись калачиком и забавно надув губы. минхён на миг забывает о всём том, что тревожило его последних несколько часов и присаживается на корточки возле края дивана, нежно гладя донхёка по волосам. он ждёт минхёна каждый вечер, надеясь, что тот раньше освободится, и они смогут провести хоть немного времени вместе, смотря какую-то бредовую передачу по телевизору или просто болтая, иногда прерываясь на трепетные поцелуи. но минхён вот уже который месяц возвращается под утро, а в донхёке уже который вечер остаётся всё меньше надежды. минхён аккуратно берёт донхёка на руки и несёт в спальню; осторожно кладёт на большую кровать, стараясь не нарушить чужой сон, а сам переодевается и сбегает покурить. город медленно, но уверенно просыпается, и на улице уже можно увидеть утренних любителей спорта, карьеристов, что шагают на парковку и заводят машины, дабы успеть на работу и тех, кто только вернулся с ночной смены. минхён задумчиво стучит пальцем по подоконнику и стряхивает пепел. на самом деле, он не видит смысла ложиться спать, ведь снотворное перестало работать, а в офисе он должен быть к девяти. тем не менее, минхён направляется к кровати только для того, чтобы отдать своё тепло тому, кто в этом нуждается больше всего. он видит свой смысл в том, чтобы накрыть их обоих одеялом и прижать донхёка к себе, не забыв чмокнуть того в макушку; прошептать виноватое «прости» и в ответ почувствовать, как донхёк лишь ближе придвигается и утыкается носом ему в грудь. их комната ненадолго погружается в тихую дрёму, освещённую первыми солнечными лучами. утро напоминает донхёку о себе назойливой трелью будильника и шумом города за окном. донхёк долго-долго потягивается, жмуря глаза, и невольно проводит рукой по другой части кровати. ушёл –маленькая неуверенная надежда донхёка снова разбилась на мелкие острые осколки, как хрустальная ваза. смогут ли они склеить её или же купят новую? он действительно не знал ответа на этот вопрос. собравшись на работу, донхёк спешит на кухню чтобы наполнить свой желудок чем-то вкусненьким перед трудным днём и так и замирает на пороге: на столе стоит тарелка с немного остывшими оладьями, а возле неё — упаковка его любимого шоколадного молока; яркий розовый стикер на дверце холодильника и красивое аккуратное «хорошего дня! я люблю тебя. — твой минхён». и если бы эта картина была чем-то удивительным и неожиданным, донхёк бы обязательно заплакал от счастья, но нет, минхён готовит ему завтрак и оставляет милые записки если не каждый день, то хотя бы пару раз на неделю, но это не мешает донхёку чувствовать быстрые тонкие дорожки слёз на своих щеках: это единственное (кроме чужого тепла поздней ночью), что напоминает ему о том, что минхён вообще-то всё ещё живёт с ним в одной квартире; это не призрак, не видение и не фантазия донхёка. это реальный человек, который ускользает от него, словно песок сквозь пальцы. донхёк берёт маркер, что лежит на их небольшом обеденном столе, и так же бережно выводит «я тоже тебя люблю» на стикере в виде сердечка. спустя нескольких очередных тяжёлых недель, когда в воздухе начал витать запах самой настоящей весны, лёгкой и ласковой, донхёк привычно возвращается домой и замечает возле их подъезда автомобиль минхёна. не веря своим глазам, донхёк на всех парах бежит не дождавшись лифта по ступенькам, залетает в квартиру и чувствует шлейф родного парфюма, совсем немного — сигарет. дома. донхёк застаёт минхёна сидячим на большом белом ковре в гостиной; опёрся спиной на диван, в руках какой-то документ, на кофейном столике — чашка, над которой витает пар. на самом минхёне его домашние очки, и он выглядит довольно сосредоточенным. настолько, что дёргается, когда чувствует руки на своей талии и чужую голову на плече. минхён запускает пальцы в мягкие рыжие волосы, затем несильно тянет за них, приподнимая лицо донхёка. они целуются чувственно и страстно одновременно, вымещают свою любовь, стирают одиночество и боль. — я так скучал по тебе, боже, ты даже не представляешь, – донхёк шепчет минхёну в припухшие губы, прикусывая их; он покрывает каждый миллиметр кожи минхёна невесомыми поцелуями, а затем просто прижимается к нему, растворяясь в крепких объятиях. — представляю, потому что я скучал по тебе так же сильно. донхёк смотрит минхёну прямо в глаза, предполагая, что тот увидит настороженное «почему» во взгляде. вздох. — в здании прорвало трубы, поэтому все верхние этажи по щиколотку в воде. мне сказали, что работы там не на один час, поэтому пришлось отпустить всех домой. тем не менее, мне нужно прочитать этот контракт, – он кивает на бумаги, что лежат теперь на столике, — и после я абсолютно свободен до завтра. он видит облегчённую улыбку донхёка и не может сдержать рвущуюся наружу свою. они заказывают пиццу, заваривают жасминовый чай и обкладываются подушками со всех сторон. донхёк настаивает на какой-то недавно вышедшей сопливой драме, и год назад минхён бы возмутился и сказал, что такие фильмы смотрят только девчонки, но сейчас ему было настолько наплевать, что он лишь угукнул и закинул руку на донхёково плечо. фильм оправдал ожидания минхёна на счёт ванильности и наивности, а вот донхёк настолько близко к сердцу принял события, происходящие с главными героями, что мог лишь тихо всхлипывать и утыкаться минхёну куда-то в ключицы. и после завершения драмы минхён нежно вытирает мокрое лицо донхёка, добивая чмоками в лоб и приговаривая, что всё это — выдумка, не больше. увидев, что донхёк более-менее успокоился, минхён шлёпает босыми ногами по ламинату на балкон, прихватив пачку сигарет. он думает о всём и ни о чем, проветривает голову и старается откинуть ненужные мысли куда подальше, потому что сегодняшний вечер он должен посвятить только одному человеку, который заслуживает любви, внимания и ласки. который, наверное, потерпает от тяжёлой работы минхёна больше, чем он сам. и который сейчас следом выходит на балкон, кутаясь в небольшой клетчатый плед и останавливаясь рядом, плечом к плечу. — на улице прохладно, зачем ты…. — минхён, давай сбежим. минхён внимательно заглядывает в глаза донхёка: не шутит, не выглядит это так, словно тот, как это часто бывает, под влиянием фильма предлагает разные идеи, что потом сгорают спустя два дня. нет, он смотрит в ответ уверенно, твёрдо, и минхён хмурится, выпуская белесый дым изо рта. — что ты имеешь в виду? — минхён, давай просто соберём вещи, возьмём билеты на ближайший рейс в прагу, барселону, вену, да куда угодно, просто бросим всё и сбежим, как незрелые подростки сбегают из дома родителей. прошу. минхён думает. думает, делая затяжку, потом ещё и ещё. а в конце концов тушит сигарету и поворачивается. — донхёк, ты ведь знаешь, я не могу… донхёк молчит. он прекрасно знает, что, возможно, ведёт себя слишком эгоистично, но он больше не может так жить. он прекрасно понимает, что кроме минхёна никто не возьмётся за руководство; понимает, что другие ещё не отошли от трагедии, не опомнились, а минхён, как умный, надёжный человек должен оперативно взяться за дела и вытащить всех из этого затянутого состояния. ведь он родной сын самого ли намхёна: жёсткого, непреклонного, образованного и уверенного в своих силах, а ещё он твердо держит в голове тот факт, что минхён никогда не хотел получить в наследство семейный бизнес. у него были совсем другие, далёкие от этого мечты и цели. те, которые он боялся озвучить вслух, потому что даже мимолётные мысли о другой профессии не были приняты в стенах их дома. и кроме донхёка никто не видел, как минхён с каждым годом ломался всё больше, разбивался на тысячи мелких частей, увядал, чах и опускал голову; кроме донхёка минхёна некому спасать. теплая воздушная весна постепенно сменилась на невыносимо жаркое пыльное лето, горячий кофе на айс американо, а в кабинете жужжание кондиционера стало привычным. минхён не мог сказать, что спустя это время работы стало меньше, но, по крайней мере, все угрозы были ликвидированы, и теперь он выходил из офиса ровно на час раньше. работа компании стабилизировалась, и минхён превратился из «охренеть занятого» в «очень занятого» человека. чашки с напитком не исчезали, сигареты всё так же лежали на подоконнике, а донхёк всё так же не заставал его дома. минхён как раз сидел на собрании и слушал финансовый отчёт за последний квартал, как внезапно начинает осознавать, что даже не вдумывается в то, что ему говорят. что всё здесь ему такое чужое, неродное; его раздражает каждый человек, что здесь находится, каждый стул, каждое число, зачитаное вслух, каждая пылинка. он попросту упускает своё драгоценное время, ту молодость, которую начинают ценить лишь тогда, когда теряют. он столько не увидел в этой жизни, не узнал, не услышал и не прочувствовал. неужели люди живут ради того, чтобы провести всю жизнь на нелюбимой работе, заработав авторитет, денег, а потом понять, что счастье совсем не в этом? что счастье пролетело мимо, сверкнув переливающимся золотом и беззаботностью, а в его случае рыжей копной волос, карими глазами и белоснежной улыбкой? господи, какой же он дурак. минхён вскакивает со своего места и выходит из помещения; спускается вниз и, чуть не сбив женщину из отдела кадров, вылетает на улицу, на ходу набирая номер. — алло, минхён? прости, я занят, давай перезвон…. — я заеду за тобой через двадцать минут. — что-то случилось, минхён? — нам нужно успеть собрать вещи перед самолётом. и да, в праге передают дожди, не забудь свой зонтик на рабочем столе.