Душа неприкаянная.

      Его звали Иисусом, и это было его проклятием. Родители, набожные христиане, назвали так ребёнка в надежде, что это принесёт в их разорившуюся и живущую на грани нищеты семью удачу, не понимая очевидного. Белый мальчик в неблагополучном чёрном районе Лос-Анджелеса и так будет страдать от притеснений чернокожих малолетних преступников, а с таким именем ему вообще проходу не дадут.       И его били, били нещадно: в школе, во дворе, на баскетбольной площадке, везде, куда бы он не пошёл. И так продолжалось бы вечно, если бы не случай. У него не было друзей и даже просто приятелей. Дети боялись дружить с ним, зная, что он изгой, козёл отпущения. Дружба с ним могла принести лишь неприятности.       На улицу Иисус старался не ходить. Он знал, что почти наверняка за первым же углом встретит одного из тех уличных хулиганов, которые так любят практиковать на нём свои удары, но и сидеть дома тоже не мог. Его родители постоянно пытались наставить мальчика на путь истинный. Они без конца поучали его, цитируя приличные куски из ставшей уже ненавистной ему Библии, и призывали к смирению. Смирения не было, а была лишь обида, страшная, затаившаяся злоба, ненависть ко всем на свете и ещё страх.       «Возлюби ближнего своего» — говорил отец.       Но он не любил, а боялся и ненавидел. Засыпая, Иисус мечтал о том, как подрастёт, купит огромный револьвер и убьёт всех тех, кто причинил столько неприятностей.       Когда ему становилось совсем плохо, а это происходило всё чаще и чаще, он уходил на крышу их многоэтажного дома и подкарауливал там дворовых котов, чтобы с изощрённой детской жестокостью убивать их. Коты уже знали о нём и избегали этой самой крыши. Но иногда какой-нибудь ещё наивный и глупый котёнок забредал на крышу и, приманенный угощением, подходил к мальчику. Тогда Иисус отрывался. Он вспоминал лица тех, кто издевался над ним и кромсал тельце несчастного животного, уродовал совершенную, созданную ненавистным ему Господом Богом форму, а потом воровато прятал следы своих зверств, выбрасывая трупы с крыши в узкий безлюдный переулок.       Если бы родители узнали о странном и жестоком увлечении сына, они немедленно отправили бы его в мужской монастырь. По крайней мере, отец всегда угрожал ему этим. Но они не знали, а от этого убивать котов было даже приятней.       В один из таких вечеров Иисус сидел на крыше и ждал. Был обычный тёплый вечер, который не предвещал ничего интересного. Мальчик ждал когда стемнеет, чтобы тихонько спуститься домой и лечь спать. Неподалеку раздались голоса. Иисус быстро вскочил на ноги, спрятался за большой бетонной трубой и замер. Через пару минут на крышу по пожарной лестнице забрался чернокожий подросток. Иисус помнил его, это был один из тех хулиганов, которые наводили ужас на жителей окрестных домов. Парень был напуган, он вылез на крышу, огляделся и побежал прямиком к тому месту, где прятался Иисус. Одного взгляда на накаченные руки парня хватило, чтобы Иисус понял, что ему несдобровать. На этот раз он не отделается разбитой губой и синяком под глазом, на этот раз его отколошматят так, что мать родная не узнает, а если и узнает, то непременно отправит в мужской монастырь. Он хотел было побежать к выходу с крыши, к спасительной маленькой дверце, ведущей на чердак, а оттуда вниз, но заметил, что по лестнице поднимается ещё кто-то. Мелькнула форменная фуражка, и на крышу грузно спрыгнул толстый полицейский.       — Стой, паскуда, — закричал он чернокожему парню. Тот обернулся, подвернул ногу и распластался по крыше.       Полицейский настиг его и стал избивать дубинкой. Фуражка слетела с головы, но коп даже не заметил. Парень поджал колени, закрыл голову руками и молча терпел избиения.       У Иисуса была припрятана большая чугунная труба. Он нашел её на свалке, недалеко от своего дома, и принёс на крышу, чтобы проламывать головы котам. Теперь он вспомнил о ней. На цыпочках, чтобы никто не заметил, он вышел из своего укрытия и тихо прошёл к перилам. Труба лежала там, где он её и оставил. Он поднял её (с трубой в руках он чувствовал себя лучше и сильнее), подкрался к копу сзади и, сделав сильный замах, ударил по голове. Это оказалось не сложнее, чем бить котов. Удар пришёлся в висок. Это получилось случайно, Иисус понятия не имел о том, что это, пожалуй, единственный способ убить взрослого человека. Коп дёрнулся, попытался повернуться к Иисусу, но не смог и рухнул прямо на чернокожего пацана.       Иисус положил трубу и подошел поближе. Полицейский был мертв, он лежал без движения, дубинка выпала из рук и валялась тут же, рядом. Еще минуту назад это был сильный и опасный противник, но один удар Иисуса навсегда вывел его из игры. Мертвая плоть. Много мертвой плоти, созданной его волей. Это зрелище заворожило Иисуса, он нерешительно протянул руку, желая прикоснуться к мертвецу, но тут чернокожий парень пошевелился и издал неопределенный звук, то ли слабый крик, то ли громкий стон.       Иисус хотел было убежать, но потом передумал и попытался оттащить мертвеца — с первой попытки сделать это ему не удалось. Полицейский и при жизни был тучным малым, а после смерти казалось, набрал еще килограмм пятьдесят. Но со второго раза Иисусу удалось приподнять мертвеца. Он взял трубу и, используя ее как рычаг поднял тело, а чернокожий парень отполз в сторону. Иисус отпустил трубу, и полицейский плюхнулся на крышу, словно пыльный мешок набитый потрохами.       — Вот дерьмо! Ты же убил его, твою мать! Ты крут, приятель, — сказал парень, с трудом поднимаясь на ноги. — Я Гектор, а ты кто?       — Я Иисус, — сказал он и тут же поджался, ожидая удара.       Но Гектор не собирался его бить. Он восхищённо разглядывал белого щупленького мальчишку и наконец улыбнулся и протянул ему руку:        — Ты, чувак, спас мою чёрную задницу, значит теперь ты мой белый брат. И ведь не засрал же, грохнул этого паршивого белого ублюдка.       Всё ещё не веря, Иисус протянул свою маленькую руку, и она утонула в широкой чёрной ладони его нового приятеля.       — Ну, Иисус, и чего теперь с трупом будем делать?       — Скинем с крыши, — простодушно предложил он.       — Ага, и сюда сбегутся все копы этого сраного города. Нет, так не пойдёт. Нас тут же накроют. Надо его спрятать. Тут есть укромное местечко, — Гектор огляделся.       — Есть, — тут же отозвался Иисус. — На чердаке. Там куча хлама всякого: крысы дохлые, матрасы драные, бумага какая-то, газеты.       — Так он вонять начнёт, как дерьмо, и тут же соседи копов вызовут.       — Не вызовут, у нас в доме и так воняет. А под чердаком квартира пустует. Никто ничего не узнает.       Иисус впервые в жизни почувствовал, что кто-то слушает его, интересуется мнением, спрашивает совета, и не важно, каким образом он смог добиться этого. Важно было то, что с этого дня всё у него пойдёт по-другому. Так и случилось.       Он начал с малого. Теперь, когда за спиной стоял Гектор, он мог хотя бы с чего-то начать. Поначалу он торговал наркотой на углах. Маленькие кулёчки с марихуаной, которые он прятал в карманах брюк. Их всегда приносил Гектор и требовал вернуть ровно столько денег, сколько он скажет, а говорил он всегда чуть меньше, чем выручал Иисус.       Тогда у него появились первые личные деньги. На первую выручку он купил пачку дешёвых крепких сигарет и коробок спичек. Спрятавшись в подворотне, где его никто не видел, он попробовал курить, и это ему жутко не понравилось. Табачный дым заполнил лёгкие и вырвался оттуда с надрывным кашлем. Но он не сдался. Все ребята, которых теперь он называл «мои друзья», курили, и Иисус не хотел выделяться на общем фоне. Вторая сигарета пошла лучше, а с третьей он научился не кашлять.       Этим вечером, после того, как он рассчитался с Гектором (они собирались на заброшенном складе, на окраине Лос-Анджелеса), он вместе со всеми сидел в кружке и с видом заправского курильщика тянул противный и горький табак.       Денег стало больше, когда Гектор стал брать его с собой на дело. Они ходили к чёрным, взрослым ребятам, брали у них целлофановые мешки с травкой. Возвращаясь на склад, ребята расфасовывали травку по маленьким кулёчкам, предварительно перемешивая с зелёным чаем в пропорции один к десяти, а потом торговали шмалью на углах. Расплачивались они за килограмм травы, а продавали чуть больше. Причём за продажу им тоже платили. Гектор отдавал Иисусу третью часть денег, но и этого вполне хватало, чтобы он мог купить себе нормальные шмотки (нормальные в его новой компании) и курить приличные сигареты.       — Если кто узнает, каким дерьмом мы тут занимаемся, нам эти сраные уроды яйца открутят к такой-то матери, — поучал его Гектор, когда они перемешивали траву с чаем.       У Гектора всё было с ароматом говна. Он жил на говёной планете, населённой сраными людьми, ходящими на дерьмовую работу, трахающими говнистых задастых белых баб по засранным квартирам, покупающими поносные шмотки в пропахших белым говном бутиках. И солнце было сраным, и дождь тоже пах фекалиями.       Если бы Иисус мог выбирать, он бы, наверное, никогда бы не связался с таким человеком, как Гектор, но он не мог, поэтому фекалии постепенно вошли и в его речь.       — Да, дерьмово будет, брат, — отвечал он, раскладывая смесь по пакетикам.       Им везло, им всегда необычайно везло. Как говорил Гектор:       — Какое бы говно не случилось, мы всегда выходим чистенькими, даже не заляпав ботинки.       И это было правдой. Гектор думал, что везение пришло вместе с Иисусом. Он приписывал его имени все их удачи и говорил, что Бог наконец-то обратил на него внимание. (При всём злословии Гектор постоянно вспоминал Бога, но иногда и Бог был у него с ароматом фекалий). А Иисус в свою очередь думал, что именно Гектор помог ему выбраться из полной жопы. После двух лет дружбы с Гектором он даже начал скверно думать, и уличный сленг постепенно прижился в его мыслях, став чем-то обыденным и обыкновенным.       Они продолжали торговать разбавленной марихуаной на улицах, но уже стали подумывать о более серьёзном бизнесе.       Гектору было пятнадцать, а Иисусу исполнялось тринадцать. Гектор решил, что пора действовать, Иисус не возражал. У них были нужные знакомые (если с малолетства торгуешь шмалью по подворотням, то к пятнадцати у тебя оказывается полно нужных и полезных знакомых), и Гектор пошёл к одному из них. Иисуса он не взял, побоялся, что белокожий субтильный мальчик (Иисус так и не смог накачать мышцы, как у друга, хотя каждый день по пятьдесят раз отжимался от пола, перед сном), не выглядящий даже на двенадцать лет, может спугнуть серьёзных людей.       Иисус не обижался. Он знал, что Гектор уважает и побаивается его. Иисус был очень жесток, и эта холодная жестокость не могла не внушать страха. После того полицейского Иисус убивал ещё дважды.       Однажды он голыми руками задушил сопляка, который попытался стащить у них товар. Они пришли на заброшенный склад чуть раньше обычного и увидели чёрного мальчика, который стоял на коленях, запустив руку по локоть в их сделанный в полу тайник. Иисус узнал его, этот пацан учился с ним в школе, и он иногда видел его на переменах бегающим по двору и играющим с такими же, как он, мальчуганами. Парню не было и десяти лет, но это не могло остановить Иисуса. Его никогда ничего не останавливало, ни раньше, ни намного позже, когда он уже стал большим человеком в наркобизнесе и прослыл самым жестоким наркобароном современности. Он в два шага пересёк разделявшее их расстояние и, схватив мальчика за тоненькую шейку, принялся его душить (отжимания, хотя и не придали рельефа мышцам, сделали его руки очень сильными). Пацан вырывался, сучил ногами, размахивал тоненькими худыми ручонками, хрипел, пускал слюни, Иисус же всё сжимал и сжимал его шею. Наконец что-то хрустнуло, и парень обвис у него в руках. Он равнодушно отшвырнул тело, вытер руки о штаны и, повернувшись к стоящему с приоткрытым ртом Гектору, спокойно сказал:       — Падла товар стащить хотел, гадёныш мелкий.       — Ты задушил его, брат, что это за дерьмо?       — Да, дерьмо, брат, но что ж поделать, сам же говорил: жизнь — дерьмо.       — Но ты же убил его, брат. Он же совсем ребёнок.       — Да срать я на это хотел. Этот мелкий гадёныш хотел кинуть нас.       Уже потом, через много лет, убивая очередного человека (уже не своими руками), посмевшего выступить против него, он каждый раз говорил:  «Этот гадёныш хотел кинуть меня».       Они спрятали тело на складе, завалив его всяким хламом и мусором, а тайник пришлось перепрятать. С тех пор Иисус заметил, что Гектор иногда с опаской поглядывает на него, и ему это понравилось.       Иисус никогда не убивал специально. У него не было жажды крови, он никогда не испытывал морального удовлетворения, видя, как его жертва корчится в предсмертной агонии. Иисус всегда был холоден и равнодушен. Единственное, что его интересовало и что занимало его мысли, были деньги. Сами деньги никогда не манили его. Он не видел смысла в накоплении. Иисус любил тратить. Он с жадностью покупал новые вещи, всегда яркие и кричащие. «Одежда чёрных», — как называл это Гектор. Но пока он жил с родителями, носить их не мог.       Однажды он пришёл домой в огромных безразмерных джинсах, провисающих на заднице до самых колен, и ярко-салатовой (цвет был таким насыщенным, что даже резал глаза) майке, нелепо висящей на его узеньких, почти женских плечах, и мать устроила скандал. Она вопила, словно сам Сатана явился пред ней и предложил увеселительную прогулку в ад. Иисус даже не догадывался, что его набожная мать знает столько грязных и крепких ругательств. Она заставила его переодеться в «угодную Господу нашему» одежду, и больше он никогда не рисковал появляться дома в таком виде. Он прятал свои вещи на заброшенном складе и, приходя из дома, переодевался в то, что нравилось ему, а не его набожным родителям.       Второй раз он тоже убил ради денег. Это было жарким июльским днем, когда над городом стояло облако вонючего смога, и асфальт, казалось, готов был расплавиться от невыносимой жары. Они с Гектором торговали на углу, марихуана уже почти закончилась, и им осталось продать всего пару пакетиков, когда к ним подлетел разъярённый «торчок» (Иисус называл всех своих покупателей только так) и потребовал вернуть ему деньги за ту шмаль, которую они продали ему.       — Это дерьмо! — орал он, брызжа слюной и размахивая здоровыми кулачищами перед их лицами. — Это полная туфта, и это никуда не годится. Я не знаю, с чем вы мешаете вашу траву, но это уже не трава. Это говёный жасминовый чай.       Наркоман достал из кармана маленький свёрток и швырнул Гектору в лицо.       — Прекрати заливать, брат, — немного растерянно сказал Гектор и наклонился, чтобы поднять кулёк с земли.       «Торчок», не долго думая, двинул ему ногой в челюсть. Гектор вскрикнул, закрыл лицо руками и выплюнул на дорогу два зуба вместе с кровавой слюной.       — Охренел, тварь дерьмовая? — сказал он, после потери двух передних зубов его речь стала малопонятной.       Иисус молчал. Он мог бы достать свою пушку (пистолетом он обзавёлся ещё полгода назад, в его компании это было обычным делом) и пристрелить торчка прямо на месте, но он прекрасно понимал, к чему это приведёт. Они потеряют бизнес. В таком деле, как наркоторговля, слухи разлетаются с колоссальной скоростью, и уже через месяц у них бы не осталось ни одного клиента. Все бы говорили, что они не просто разбавляют траву, но ещё и мочат своих клиентов прямо на улице. Иисус был умным парнем. Он легонько отодвинул разъярённого Гектора в сторону и абсолютно спокойно сказал:       — Прости, чувак. Лажа вышла. Я верну деньги, не буксуй. Добро?       — Вернёшь? — удивился наркоман и посмотрел на худенького Иисуса сверху вниз. — Все деньги. Я же скурил маленько.       — Все, не вопрос. Трава — лажа, значит верну.       Конфликт был исчерпан. «Торчок» забрал свои деньги и ушёл. Гектор с ненавистью смотрел ему вслед, а когда парень скрылся за поворотом, он спросил:       — Какого хрена?!       — Ты тоже не буксуй, это правильно — вернуть деньги. А вот кинуть нас было неправильно.       — Кто нас кинул?       — Тот, кто намешал в траву чая с жасмином.       Иисус достал из кармана кулёк с травкой, ногтем продырявил целлофан и понюхал. «Наркоман» был прав, трава пахла жасмином.       Не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, кто их кинул. Они брали траву у Саймона, а он в свою очередь покупал её у более серьёзных людей, которые не стали бы марать руки таким мелким дерьмом. Саймон был большой, накачанный, украшенный с ног до головы татуировками и дешёвыми цепями чёрный парень, бривший шишковатую голову наголо, считал себя самым крутым бандитом во всей округе. Иисус так не считал. Иисус решил, что убьёт его — и убил.       Он подкараулил Саймона в туалете занюханного кафе на автомобильной стоянке, куда он приехал вместе со своей грудастой чернокожей подругой, чтобы перед бурной и развратной ночью перекусить. Иисус знал, Саймон каждый вечер возит свою женщину сюда (он следил за ними уже полторы недели), и к тому моменту, когда они с шумом и хохотом вошли в дверь, он уже сидел в кабинке, держа большой чёрный и тяжёлый пистолет в маленькой худенькой руке.       Иисус был терпеливым парнем; он просидел в кабинке, вдыхая ароматы испражнений, перемешанные с хлоркой, больше трёх часов и мог просидеть ещё столько же, да только этого не понадобилось. Когда дверь туалета хлопала, Иисус вставал на унитаз, заткнув пистолет за пояс, и выглядывал из кабинки. Он сделал это уже девять раз, и все девять впустую. В туалет заходили разные, незнакомые и совершенно не интересовавшие его люди. Они шли к писсуару, поворачивались к кабинкам спиной, расстегивали ширинку, и Иисус слышал, как они мочатся. Тогда он тихо спускался с толчка, вытаскивал пистолет и снова ждал. Саймон был десятым. Бандит был уже навеселе и нетвёрдой походкой вошёл в туалет, оглядывая пустое помещение затуманенным взором. Иисусу даже не нужно было вставать на толчок, чтобы понять, что это Саймон. Он почувствовал резкий запах его дешёвой туалетной воды, но всё же решил проверить. Сомнений не осталось, когда пацан увидел лысый шишковатый затылок. Он аккуратно спрыгнул на пол, достал пистолет, и, бесшумно открыв задвижку, вышел из кабинки. Саймон даже не повернулся, он насвистывал себе под нос какой-то весёлый мотивчик и спокойно мочился, не зная, что за его спиной стоит Иисус с заряженным пистолетом.       — Ты размешивал шмаль с чаем, — спокойно сказал Иисус.       Саймон резко повернулся, забрызгав мочой свои штаны и пол под ногами.       — Иисус?! Какого дьявола ты здесь делаешь, ты, мелкий ублюдок, — начал было Саймон, но тут заметил пистолет в руке пацана. — Эй, какого чёрта? Ты что, мерзавец, грохнуть меня удумал?       — С жасминовым чаем, безмозглая скотина, — продолжил Иисус и поднял пистолет, сняв с предохранителя.       — Не смей, мерзавец поганый. Тебе тут же голову твою безмозглую оторвут. Ты что, совсем страх потерял, падла? Отдай пушку, и я прощу тебя. Забуду, что видел сегодня, сделаю вид, что всё это привиделось мне спьяну. Пошёл вон, давай пушку, и пошёл вон, — Саймон протянул руку, густо украшенную татуировками.       — Ты хотел кинуть нас?       Иисус был абсолютно спокоен, и Саймон понял, парень не шутит. И тогда он испугался, по-настоящему, настолько, чтобы забыть о том, что он самый крутой бандит в округе, забыть о гордости и чувстве собственного достоинства, о том, что ему уже двадцать три, а Иисусу нет и тринадцати. Всё это померкло и потеряло значение, когда он заглянул в ствол направленного на него пистолета и когда увидел, как оттуда ему подмигнула смерть.       — Нет, я не собирался кидать тебя, это не я. Такой товар пришёл, я же не проверяю его, значит его разбавили где-то в другом месте. Не нужно, брат. Не нужно убивать.       Иисус очень по-взрослому усмехнулся и нажал на курок. Раздался оглушительный выстрел, и на белой футболке Саймона расползлось кровавое пятно… но он не умер. Парень дотронулся до раны на животе, со стоном выдохнул и поднёс руки к лицу. С пальцев капала кровь. Глаза его, и без того большие, сделались огромными, изо рта пошли кровавые пузыри. Иисус молча смотрел, как умирает человек, не испытывая никаких эмоций, его волновало только то, что это длиться слишком долго, кто-нибудь мог войти и увидеть их, ведь, несмотря на громкую музыку, выстрел всё равно могли услышать. Тогда он поднял пистолет и выстрелил во второй раз, теперь он целился в голову. Пуля прошла навылет, пробив лоб почти что в центре. Саймон дёрнулся и осел на грязный пол. Теперь он был мёртв, а Иисус — доволен. Он убрал пистолет за пазуху, предварительно поставив его на предохранитель, и спокойно вышел из туалета, а потом из кафе, и растворился в ночи. Ему снова повезло, никто даже не обернулся и не взглянул на него. Но для Лос-Анджелеса это было обычным делом, здесь редко совали нос в чужие дела.