A Farewell to Arms

Й.: И какой она сразу, мгновенно, становится тонкой, обнаженной и пронзительной — сплошным "вотивсё", изогнутой бровью, дрожащим от боли подбородком. М.: Печаль моя сероглазая. Печаль моя подзаборная. Миром повязанная и склеенная, как тишиной. Однотонность страдания — и гладить её по плечу, пока она смотрит в стену и видит там взрывы и бездны своих несостоявшихся войн. Всегда была сучкой и беженкой, крала монетки, сердца, вертолеты — без разбору. Светила болезненно-белым животом, подтягивалась лучше, чем все парни в классе; напрягался пресс — резко и болезненно, как осознание себя. Спала с той бучихой-мусульманкой с болезненно нежным сердцем и годами вранья за плечами. Спала с той неловкой седоволосой алкоголичкой в разводе; говорила — будь она радостней, была бы похожа на мать. Собственно же матери стыдилась и чуралась, её показного немного лесбушества и тут же — радостной ебли с мужиками. Йена, разменная монетка, никогда себе такого не позволяла. И вообще — никогда не сомневалась в том, что предпочитает засовывать пальцы малышкам в вагины, кофе вместо завтрака по утру, дрочить на зож и служить в разведке. Ррр. Андеркатное золото моё. И когда трахались смешливо на стадионе после уроков, она все лезла тонкими ловкими пальцами мне за резинку спортивок и трогала там — и с самого первого раза знала, где и как потрогать, чтобы я мгновенно болезненно подавалась бы вперед, к ней, к тишине и прохладе фарфоровых этих рук. Й.: И какой красавицей была, когда однажды, полная отчаяния и чувства дома, стянула вечное мешковатое — а под ним великолепие без лифчика и в кружевных чулках. И прямо на столе пришлось её драть, ударясь нежными манящими движениями о переднюю стенку влагалища, выцеловывая точечно и мокро соски и свежевыбритые колени, коленочки вечной тринадцатилетки, в ссадинах и синяках, как в медалях. И Господь был свидетель, и аплодировал. М.: Было нестрашно и отчаянно смешно от драки за парня перейти к ебле без парня — как я уже сейчас понимаю, это она так заманила меня, сучка, она-то в своем лесбиянстве всегда была непоколебима. Это мне только довелось поскакать по членам, и какое недоумение они у меня всегда вызывали — отчаянно-горячие, невкусные, страшные. Ну не знаю, как передать чувство, когда я до её мокрой бездночки дотронулась самым кончиком среднего пальца, и как она задышала сразу — громко, шероховато — да от одного только этого жеста и этого дыхания можно было кончить. Чувство дома и такое, будто ты хочешь стать для этого дома — оградой. Й.: Она так неловко и смешно и отчаянно пиздилась, как молодая грузная кошечка. Микки шла её тяжеловесность и округлость грудей и щек — было удобно целовать это лицо, ласкать отчаянные до тепла губы, цеплять за подбородок, щипать за бока — заявлять её существование, закреплять за ней онтологический статус через любовь, а не через насилие, как она привыкла — хочешь доказать существование объекта, докажи, что этот объект может орать от боли. Мне хотелось, чтобы она орала от другого. Но и вид крови ей тоже очень шел, воскрешал в ней подростковый задор и невинность войны всех против всех. М.: Я пыталась просто пережить те периоды, когда она пыталась пережить саму жизнь. Наверное, ей было труднее. Й.: Возможно, самая большая проблема депрессии — ты не только забываешь чувствовать, однажды ты можешь забыть дышать; но тогда это никому не казалось проблемой. М.: Не было в моей жизни ничего лучше и счастливей, чем трахаться с ней в те моменты, когда она вновь становилась собой. После секса мы вдвоем ходили во двор — на закате расстреливать жестянки из-под пива, выпитого мной в её, как мы это называли, период. Й.: Микки ужасно страдала во время месячных, и это было чуть ли не единственной слабостью, которую она выказывала при мне. Я приходила с ибупрофеном и гладила по часовой стрелке её широкий красивый живот — часами. И мы молчали. Это и была любовь. М.: Мне всегда казалось чудом то, что мы выжили, не залетели и не подсели до того, как встретили друг друга — и как-то разом спаслись. Просто все было понятно. Еще когда в первый раз. Истерлись и заржавели детали и тишина. Остались роскошество её бедер, тишина её зрачков, навсегдашность её ладоней.