Редакцию неоднократно просили проверить

      «Таинственная рукопись поступила в нашу редакцию!       Восходящий писатель Кирилл Золотов вместе с его агентом, Максимом Барановым, прислали нам рассказ, основанный, по их заявлению, на реальных событиях прошедшего лета. В сопроводительном письме авторы также указали, что ни одно издательство ничего реального в рассказе не нашло, а особо острые на язык редакторы окрестили произведение „бреднями бабкиных внучков“ — и посоветовали юным дарованиям получше определиться с жанром и целевой аудиторией.       Творцам постоянно достается сильнее всего, если в их детище что-то есть. Но что же так смутило литературный мир и почему авторы теперь борются столь яростно?       Сегодня, драгоценные слушатели, вас ждет настоящее журналистское и читательское расследование… И отправимся мы в самую selva oscura нашей большой страны и души человеческой».       — Снова какие-то небылицы и снова подростки! — в сетку микрофона мягко врезался стон Сатановского. — Ни тебе загадочных смертей, ни сумасшедших. Теперь и вовсе к беллетристике пришли вместо того, чтобы следить за актуальной повесткой.       — Зря вы так, Константин. Талантливо написано, внимания стоит. Вы же знали, что писатели чаще прочих попадают во власть дьявольщины? Да и смерть одна там все же есть, — улыбчиво-мягко отбил Черт по привычке.        — А вы, Гоша, вперед сюжета-то не бегите! Пока я вижу, что эти писатели только нам во власть зачем-то отдаются… Ну, уважим. Вот разведаете и докажете, есть там что или нет. Наши хозяева и зрители сами рассудят.       — Я не бегу, просто… — треск эфира заглушил нервный вздох Черта. — В итоге даже праведное освобождение оставляет шрамы, — медленно проговорил он, но после добавил веселее: — Этот рассказ затронул во мне минорную струну, Константин.        — Однажды вам придется сыграть на ней сольно, мой дорогой друг. Но сегодня черед не вашей скрипки… Ну, начали!       

***

      Неправильный автобус пролетел мимо, подняв белесое облако сухой пыли, что вмиг стерло лишило пейзаж на другой стороне дороги контраста. И номер был не тот, и к этой остановке он вообще не причаливал, но Макс проводил белобокого гиганта с тоской, присущей страждущему в пустыне. Только так и может себя чувствовать нагруженный рюкзаком и пакетами человек в разгар лета, оказавшийся с лучшим другом на пересадке по пути к любимым родственникам где-то посреди области. А зачем?       «Помогать поедешь!» — важно заявила неделю назад мама Макса, скрывая за легким флером давления радость, что следить за великовозрастным оболтусом больше не придется. Ее-то маман и тетка обязательно разберутся и приобщат едва не обезьяну к труду, вытесав из сырой породы человека. Заодно и Кирилла загребли на социальные работы по акции «два по цене одного». Но Макс другу был благодарен по гроб жизни. Настолько, что даже взгляд на него скосил не стильный, задиристо-претенциозный, а человеческий — искренне интересующийся.        Делая вид, что просто поправляет прическу, Кирилл утирал пот со лба и модно выбритых висков. Так вот иногда распоряжается судьба: отношения не разлей вода у простого пацана сложились с самым что ни на есть мажорским мажором. А причина — бесхозное отрочество и полигонные ролевые игры, на которых сходятся самые разные люди. Сегодня поди разбери, кто и кому три года назад первым дал в нос, чтобы завязалась эта крепкая дружба...        — Тебе в деревне, наверное, будет скучно, — Макс неуверенно повел плечами, всматриваясь в неровную точку на горизонте, пересеченном дорогой. Хотелось увидеть два белых пятна, словно не прописанные на картине мазки, — отблеск фар, крутого лобового стекла. А видно было только пришкваренную солнцем, оттого и извивающуюся, темную линию.       — Ай, — отмахнулся Кирилл и снова забросил длинную слипшуюся прядь, выбитую пыльным ветром, на затылок. — Все лучше, чем слушать эти скандалы. Мне кажется, маманя с папаней успокоятся, когда выживет только один. Но поскольку к физическому насилию они не склонны... Остается бегать. — Он раздраженно вздохнул, но, зыркнув на неуверенного поджавшего губы Макса, быстро осекся. Ухмыльнулся. — В смысле, я же, типа, сам вызвался, да? И я не один в какую-то глухомань, а с тобой и к твоим. Ты мне давно обещал. А на селе — это как в лесу с палатками, только на чилле. Я ж не совсем из этих!       — Охереть развлекалово придумал, — вздохнул Макс и подобрал с земли пакеты. Впереди подмигнул солнечным бликом нужный автобус.        Ехали недолго. За окном поля игриво путались с лесами, укрывающими буханку уютной прохладной тенью, и Макс выдыхал, оседал на плечо Кирилла, сонно прикрывая глаза, а тот — вскоре ронял щеку на вихрастую макушку. Бороться с негой у ребят почти не выходило, поэтому весь путь донес их скачками, словно неведомый огромный зверь из русских сказок, на спине которого растут города и страны, пока не выпрыгнула из-за высокой травы табличка села «Темное».        — Я думал, ты шутил, когда говорил, как оно называется, — хмыкнул Кирилл. — Зато теперь понятно, почему ты постоянно то за чертей, то за некромантов.       — Ой. Неправда, здесь спокойно. В таких местах только танки рождаются.       Автобус с грузным вздохом остановился, кашлянув жарким облаком выхлопных газов. Выпав из открывшихся со скрипом дверей, Макс оглянулся по сторонам: искал на поеденной временем бетонной советской остановке среди куце высыпавших встречающих знакомые лица. Но так и не нашел. Поэтому Максу пришлось только пожать плечами:        — Ну, я знаю адрес, пошли сами… Обещали встретить, конечно, но лады.       Небольшая родная деревня на тридцатку домов, среди которых одно здание административное, приветствовала добро шагающих ребят гомоном детей, сосланных к бабушкам и дедушкам, ворчанием распушившихся гусей, криком куриц, лаем игривых собак. Весь этот вихрь налетел на Макса с Кириллом, но если первый был уже привычен, то второй все шарахался в сторону или запинался, ругаясь, что в следующий раз точно наступит на какую-нибудь бросившуюся под ноги скотину.        — Вот, блин, пасторали… Ладно, все лучше, чем пьяные ролевики по кустам. Напишу потом рассказ про ужасы вашего городка. И точно буду знать, как визжит резанная свинья, а как не резанная, — хихикал друг.        — Да свиней не услышишь, их быстро решают.       Жила семья Барановых, правда, под стать будущим страшилкам — в доме у самой околицы. Тупик. Асфальт заканчивался резким обрывом, похожим на край оторванного листа, утопал в мягком песке. Позади — темный, уставший от груза собственного веса, лес. Косое пугало с пришитыми перчатками от одного из детских костюмов Макса смотрело пустыми глазницами на соседей и случайных прохожих, которых здесь и быть не может. А вокруг дома — разноцветный забор: с темно-синей внешней стороной и внутренней — ярко-желтой.        — Интересное дизайнерское решение, — заметил Кирилл, удивленно царапнув трещинку на окрашенной калитке, и поправил рюкзак на плече. — Не думал, что в деревне кто-то настолько заморачиваться будет. У всех, вон, пока шли… Либо зеленый, либо коричневый. Либо черный.       — А это бабушки все помириться не могут, какой забор в итоге должен быть, — усмехнулся Макс. — Одной хочется темный, чтобы устрашающе было. Другая — хочет ярких цветов. Поэтому первая мирится с мрачным снаружи, другая — со светом внутри. У них так во всем… Ты привыкнешь.       Баранов подмигнул другу, открыл плетеную калитку, пропуская Кирилла вперед. И, стоило той со скрипом закрыться, как Макс во всю глотку крикнул:       — Ба! Баб Нора! Баб Дуся! Мы пришли.       Из двухэтажного, но изрядно просевшего по высоте домика донеслись женские крики. Голоса и впрямь было два: первый — повыше, помягче и позвонче, а второй — низкий, командный. Ругались друг с дружкой, а как открылась дверь, сразу стало ясно о чем.       — А что, я должна была, по-твоему, до ишачьей пасхи их ждать? Ну не едет автобус, там солнцепек, а у меня дел по горло! У Макса, поди, свои ноги есть, вишь, дошел. Хотела б встретить — могла б сама там торчать, — холодно защищалась непривычно высокая для своих лет пожилая женщина в длинном и аккуратном сером платье. Ее пестрые — соль с перцем — волосы были забраны в тугой пучок на затылке. Тонкие и сухие губы она строптиво поджимала в одну прерывистую черточку на лице.       — Так мне покуда знать было, что уже четыре вечера? Я умаялась собираться, время-то куда побегло! Гляжу, а все, двадцать минут. Двадцать! Как так вышло — не пойму, только сверялась, было меньше. Ноги-то свои, а плутать эва как легко! Не та тропинка — все! Смэрт! — верещала женщина пониже ростом и поплотнее телосложением — стандарт образа настоящей бабушки из деревни. Той самой, с добродушно простым лицом, в пестром цветастом платьице и желтом платке, что, минуты не проходило, оказывался то на голове, то на плечах, то в подвижных ладонях. Она юрко наворачивала круги около сестры, объясняясь и успевая вместе с тем сделать тысячу дел. А когда увидела гостей, всплеснула руками, ойкнула и влетела в Макса с такой силой, что тот покачнулся. От объятий скоро затрещали и ребра.       — Добралися! А я уже придумывала, как буду перед родичами вашими оправдываться, куда дитятей дела!       — Это Нора, — прохрипел Баранов, указывая на обнимающуюся бабушку. Потом палец отвел в сторону. — А это Дус… В смысле Авдонья… Афтотья… Авдотья Михайловна!         Кирилл старательно делал вид, что у него просто в горле першит и это не хихиканье. А, прокашлявшись, широко разулыбался и кивнул хозяйкам:        — А я Кирилл. Очень приятно, бабушка Нора, Авдотья Михайловна!       — Гляньте, какой вежливый друг, — покивала Авдотья Михайловна, скрестив руки на груди. Она все стояла в стороне и к телячьим нежностям с любимым внуком не стремилась. — Ты бы, Макс, поучился! А то все имя родной бабки никак не запомнишь.       — Ну ба! Ты знаешь, не могу я! — возмутился Макс, отдавая Кирилла с потрохами монстру нежности и ласки. Нора смяла и его — протестуй, не протестуй; но товарищ принимал приветствия достойно. — И это не воспитание, это мозги. А Кирилл да, Золотко у нас. Во всех смыслах, я его так и зову, он ж Золотов.        Нора хихикнула, отлипнув от Кирилла и стряхнув с него платочком дорожную пыль. Тот смущенно почесал локоть.       — Как хорошо, что вы нашу кривулю-то не потеряли! Все. Всем за стол, сейчас же! Шти на печке томятся уж сколько… Пирожки… Если аппетит не нагуляли, я вас веником отхожу, вон, по полю погоняю. Сразу жрати захотца. — Нора в три прыжка преодолела по тропинке весь участок и вновь оказалась у двери. — Дусь, пойдем-да? Скорей!       — Без тебя уж разберусь! Нашла кого торопить, — заворчала та.       Несмотря на перепалки, хозяйки охотно проводили Кириллу экскурсию по дому — а баба Дуся, в смысле, Авдотья Михайловна, еще и подгоняла их с Максом помогать.       «А тут у нас, значт, кухня…»       «Мальчики, принесите сюда стулья из гостиной, пожалуйста!»       «Не заставляй дитяток работать, сестра, ты шо, ополоумела? Они отдыхать приехали издалёка!»       «Нора, не увлекайся. Почему салфетка на столе грязная лежит? Поменять надо, негоже такую гостям!»       «Она не грязная, она состаренная чифиром!»       Уже через десять минут Золотов выглядел так, словно вышел с первой сессии. Голова у него явно шла кругом, и виновато было точно не летнее солнце — друг то и дело ошалело оглядывался на Макса. А тот лишь хихикал в кулак, наблюдая очередной круг почета бабушки Норы по дому в попытках собрать все имеющиеся у них альбомы. Скоро стол был накрыт, гости усажены, а рядом с Кириллом — разложены фото Макса то на горшке, то на дереве, то ревущим с разбитой коленкой или убегающим от козла, которого попытался подоить, перепутав с козой. Со всей дружеской солидарностью Кирилл очень старался не смеяться слишком громко.        — Ну ба! Не показывай! — возмутился Баранов, закинув в рот новую ложку щей.        — А тут, смотри, Кирюш, тут у нас Максимка впервые лепил с нами пельмени. Го-ля-ком. Ой, такой смешнявый! Задорный! Когда еще дед был живой, он малого учил в лес ходить, дрова рубить, все-все сельские дела ему поведал.       — Ну, его будущая невеста миллионы за этот архив отдаст! — хохотнул Кирилл, все же не сдержавшись. — Да и за самого Макса. Вот где настоящий рукастый русский мужик-то сделан! — стукнул он по столу кулаком, бросив на Баранова веселый взгляд.       — Да неправда!        — Не буяньте за столом! — пригрозила из-за стенки Авдотья Михайловна.       — Извините! Баб Нора, а меня-то вы с Максом тоже научите? Я сам кое-чего умею, но точно не все. А мне нужно это… Вдохновение, — разулыбался Кирилл и поерзал на месте. — Мы рассказы пишем. А лучше всего писать получается из реального опыта.       — Так запросто, Кирюша. Ладно умения-то, это сноровка… А вот наша история, сказания! — Нора подняла крючковатый палец на уровень лица и потрясла со значением. — Этого тебе ни одна байка не даст, это чуять надо, понимаешь? Чуять и прожить…       — Бабуль, да не пугай заранее, — булькнул в ложке Баранов. — Нормальный у нас лес.       — Нормальный, да там Лихо одноглазое ходит, Леший правит с березовой рощицы идеальной круглой формы, а еще…       Нора утерла платочком влагу с белых ресниц, закачала головой и махнула на пацанов. Но стоило ей получить заинтересованные взгляды, которые ощутила она не иначе как затылком, сразу повернулась обратно и страшно вытаращила совершенно сухие глаза.        — А еще там живет Ведьма!       И тут, как гром среди ясного неба, на стол обрушился поднос, нагруженный кастрюлей с гречневой кашей, горшком гуляша, салатником и корзинкой с пирогами. Авдотья Михайловна наконец вышла с кухни, отряхнула руки и демонстративно, словно складывала обязанности, сняла фартук, который здесь же туго и аккуратно сложила и сжала в кулаке.       — Нора! Ну ты нашла кому сказки свои рассказывать! Парни уже — вон, лбы здоровые. Эта история — кузнец, который еще в восьмидесятые сбежал в лес, когда его ревнивый муж за свою Настюху-то чуть не угробил, даром одним глазом обошлось. Лесник пьющий — грибников годами кошмарил, чтоб за сбор в «его лесу» барыш платили. И эта… Дура сумасшедшая. Тьфу на нее! — зло сплюнула под ноги баба Дуся и в сердцах махнула фартуком, что тот расправился. Пришлось заново складывать.       Кирилл удивленно посмотрел на Макса. Так у него на лице и читалось: «Вот у вас страсти кипят!» Баранов только плечами пожал с невинной улыбкой.       — И что там, с сумасшедшей-то? — спросил Золотов, аж пересев на стуле повыше.       — Ой, да это Машка… в смысле, Марфа! Ушла в лес жить. В самую его чащу, — продолжила Нора, немного растерявшая повествовательный настрой, расставляя на столе посуду и угощение. — В самую его чащу, где выживает только терновник и дикий можжевельник, где света нет совсем, так крона велика. Почти сорок лет назад то было… Говорят, она осталась в сердце леса, осела там и проросла сквозь него… и воет до сих пор, потому как любви ей надоть. Не додали. Не любит ее никто. А! И имени ее назвать нельзя, боится очень… Клевещут, что она заманивала грибников светом любви своей, а на деле-то: пару раз находили уморенных унынием. Молодые люди вот прям ложились и подыхали во мху, как на перинах, хотя выйти из лесу-то три шага было!       — Ага, обозвала себя Марфой, да вот только уважение с именем ворованным не приходит. А грибники те — дураки приезжие. Полоумная из леса им сказала волчьей ягоды или поганок нажраться, они и поверили, — фыркнула Авдотья Михайловна.        — То есть она на самом деле существует? — Кирилл возбужденно вертел головой, уже не понимая, за чей рассказ цепляться крепче. — И жила в лесу? А ты ее встречал? — взялся он за Макса.       — Да нет, — отмахнулся Баранов, добродушно улыбаясь Норе. — Она местная потеряшка. Сама правда в лес ушла, сама не вернулась. А теперь каждого нового пропавшего на нее вешают. Ходят легенды, что живая еще, но как почти сорок лет в лесу-то жить?       — О, молодежь, не верите вы в сказки! А в сказке ложь, да в ней намек, понимаете? — взбеленилась бабушка Нора. — Смотрите, не шастайте в лес без надобности, а особенно — не ходите в чащу. У нас последняя знахарка давеча померла, а новая еще не набралась опыту.       И опять Авдотья Михайловна раздраженно грохнула посудой. На этот раз — когда обрушила в тарелки гостям по доброй горке гречки с мясом. Все дружно подпрыгнули, а бабушка Дуся секундой после схватилась за сердце и замахнулась на сестру платком.       — В чащу ходить не надо, потому что у нас лесника нет, а какой был, тот алкаш, — раздраженно повторила она. — Кто искать-то вас будет потом? Две бабки старых, одна из которых еще и всякую ветхую корягу за чудище принимает?       Кирилл усмехнулся, оборачиваясь на Макса, хитро и воодушевленно. Баранов ответил с не меньшим энтузиазмом, но одного взгляда Авдотьи Михайловны хватило, чтобы морда резко и технично скорчилась в уныло-принимающую.        — А может, мне писателем сказок заделаться? — задумался вслух Золотов. — Что думаешь? Будет повод чаще ездить сюда с тобой…       — Давай! Походим по деревне, еще у кого че узнаем!       — По какой деревне? Какой деревне, я спрашиваю? — сетовала бабушка Нора. — Вы ко мне на чай пойдете и будете слушать. Я тут все знаю.       — Потом у меня переспросите только. А то она вам наплетет, сами видите, бредит бабка, — вставилась Авдотья Михайловна.       — Ну, это мы обязательно! Не сердитесь, бабушки. Мы погуляем, а потом точно к вам. Все сплетни местные обсудим!       Макс с Кириллом в последний раз переглянулись. Обоим без слов было понятно, что гулять они пойдут не только в деревню. Больно заманчиво посмотреть настоящий ведьмин лес, который всех пугал. Всех, кроме двух подростков с проблемами, что посерьезнее стариковских сказок и страшилок.       Бурный день, проведенный на послеполуденном солнцепеке, подходил к концу. Про Марфу больше никто из деревенских толком ничего не мог рассказать: повторяли за бабушками, словно они придумали эти истории сами и поведали соседям. Интрига сгущалась. Взмыленные, разогретые, счастливые и полные новых впечатлений, Макс с Кириллом искренне радовались удачной поездке… А после ужина тщательно планировали десерт — поход за адреналином и вдохновением.       Вооружившись старой керосиновой лампой для атмосферы и фонариками на телефонах про запас, они выбрались на еще одну прогулку с наступлением сумерек. Под покровом ночи, оставив вместо себя свернутые в одеяла теплые вещи и закольцованную запись храпа, чтобы бабушка Нора и Авдотья Михайловна ничего не заподозрили, ребята отправились искать приключения. Все же слишком хотелось увидеть деревню и местный лес ночью.       «Мы недалеко! — И ненадолго! — И только вдоль дороги и по тропинкам!» — обещали они друг другу.       Но извилистую тропу днем-то было сложно отслеживать, а ночью… Ночью она плутала, сливалась с лужами и пряталась под кустами, подмигивая иногда где-то между стволов деревьев. Каждый из парней уверенно управлял линией пути: «Сюда!» И тыкал пальцем, куда подсказывает сердце.       Лес хмурился. Мрачнел.       — …В общем, мать снова разворачивает кампанию по разводу. Уж не знаю, что им там с батей не хватает, но почему-то они не могут решить свои проблемы без меня. А я уже взрослый, мне вообще насрать, с кем из этих идиотов оставаться. Возьму и уеду в другой город. Просто сейчас тебя и универ бросать не хочется.       Золотов вздыхал, раздвигая длинной палкой опавшую хвою и листву. Он понуро, хоть и бодро вышагивал рядом с Максом. В сумерках старые разлапистые ели складывались в подобие зубчатой стены замка, а березы напоминали населяющих его призраков.        — Жесть, конечно, твои предки… Ну, если че, может, вместе хату снимем и свалим, а? И ни меня бросать не придется, ни универ, — добродушно пожал плечами Баранов и пнул вперед камушек, что сделал три прыжка и улетел в траву.        — Было бы круто. Может, еще и свое что-то замутим… Будешь моим литагентом, а? Как во всяких ужастиках про поехавших писателей и тьму, — усмехнулся Кирилл и встряхнул челкой. А потом вдруг замер. — Кстати, о тьме… Слушай, что-то тут совсем дорога кончилась. Может, немного назад вернемся? Стремно.       Макс хохотнул, круто развернувшись:       — Да вот… же…        Но за спиной у них, как по волшебству, оказалась не бледная тропинка, а стройный насмешливый лес, качающий кривыми лапами в такт шаловливому ночному ветерку.        — Странно, — возмутился Макс, зарываясь руками в карманы. — Мы не могли так далеко уйти, только что же по тропе шли…       Баранов выудил телефон из джинсов, включил, с надеждой заглядывая в яркий экран. Но сети не было, и карта не прогружалась.       — Ладно, — порыкивал Макс, не сдаваясь, достал компас, который ему наверняка положила Авдотья Михайловна, вероятно, ожидая, что два оболтуса в лес таки отправятся. Но магнитная стрелка никак не унималась, даже когда корпус плотно лег в ладонь. Неуверенно качаясь то в одну, то в другую сторону, она упрямо не показывала север.        Макс оторвался от стеклянного глазка путеводителя, чтобы осмотреться. Следы друзей терялись в траве, которую, он готов был поклясться, они не пересекали. Баранов сглотнул, зарываясь пальцами в кудрявые вихры, натянул прядь:       — Странно, не работает.       — У вас тут никаких аномалий магнитных не водится, краевед? — с удрученной усмешкой спросил Кирилл, почесываясь. И правда, стоило остановиться, над ухом назойливее загудели комары. Стало еще более нервно. — Блин. Может, пройдем назад и где-то там компас очнется?.. Или сеть…       — Не водится, да и я… всю жизнь в этом лесу. Здесь вообще не должно быть… так.       Макс еще раз вытянул шею, повертел головой, стрельнул взглядом по компасу, но ничего не изменилось. Тогда он вдруг растерял все напряжение и звучно выдохнул:       — Ладно! Знаешь что? Пойдем по мху. Насрать на компас и остальное. Деревня на севере, надо идти на север и все. Видать, за болтовней не заметили, как ушли дальше.       Макс ткнул пальцем в ствол, прикрывающийся зеленым одеялом, и развернулся по подсказке леса. Все выглядело предельно логично: именно так они должны были вернуться на опушку.       — Ай! — чертыхался Кирилл, стараясь поспеть за более привычным к походам Максом. — Черт, в бурелом какой-то идем с тобой... Как будто в самую чащу. Здесь вообще никто не ходит...       Словно в подтверждение, по щеке Баранова хлестнула сырая колючая ветка. Вокруг стояла кромешная тишина: если бы не шорохи в траве и треск под ногами, можно было бы подумать, что и ночные птицы покинули это место. Только Макс сопел и остервенело тер лицо, да Кирилл все бормотал — и чаще что-то нецензурное.       — Мы не должны были далеко уйти, — ворчал Баранов. Он остановился, снова достал компас и завис. Отошел в одну сторону. В другую. — Херня какая-то! Так не должно быть!       Он встряхнул компас и обогнул дерево, а потом подскочил к Кириллу, тряся рукой:        — Гребаная стрелка три раза направление поменяла! Это, мать его, что за новые законы физики такие? Я и места вообще не узнаю, а я каждое лето тут, и в лесу сутками!       Баранов со злости пнул дерево, вокруг которого только что ходил. Вздрогнув, Золотов уронил взгляд под ноги и нервно качнул фонарем. Он-то, гость, не думал не гадал, что невинная авантюра с опытным поводырем может закончиться чем-то опасным. Тут десять раз пожалеешь, что напросился на ночную вылазку — и друга на нее потащил. Взрыв быстро сменился штилем, Макс почесал затылок:       — Ладно. Мы потерялись. И дальше лучше не идти. Дождемся утра, может, будет легче ориентироваться. А сейчас тогда разожжем костер. Вдруг на нас грибники выйдут или охотники. Че думаешь?       — Хорошо... Давай, что ли, поляну какую найдем? А то придется нас искать на пожарище.       — Да.       Кирилл старательно сглатывал панику, держась поближе к Баранову. Сегодняшняя ситуация была совсем не похожа на ролевые сходки. Там хоть и дури много, пьют, курят, но даже если заблудишься — рядом толпа народу; кто-нибудь да заметит, услышит, пойдет следом. Здесь же все складывалось, как предупреждали бабушки.       «Предупреждали...» — эхом пронеслось в голове.       — Мы будто в кошмарной сказке, — прошептал Кирилл, подтверждая странную, неправильную, нереальную мысль.       — Нормально, не пыли, — отмахнулся Макс, приминая траву на поляне, найденной буквально через три дуба. — Ты лампу проверь. А зарядку лучше экономить.       Баранов дал еще одну команду — найти сухие ветки на костер, и, когда Кирилл подзаправил керосинку, прежде чем нырнуть в ближайшие кусты, долго защелкал кремниевой зажигалкой. Даже неясно было, где первым делом загораются искры: в его глазах или от скрежета колесика.       — У меня вот че есть. Надо — весь лес подожгу. Найдемся! А ты будешь светить далеко с лампой… как маяк.       — Красиво сказал. Я запишу, — обнадеженно хмыкнул Золотов. В такие моменты заботы, даже несмотря на вечно снобское выражение лица, он глядел на Баранова с нежностью — как бы по-гейски ни звучала эта мысль.       Собрали хворост. Макс присел и быстро сконструировал костер по известной с малого деревенской технологии, поджег. Редкие искорки превратились сначала в неуверенный, а потом в пузатый, прожорливый ком света и тепла, с хрустом перекусывающий хребты даже самым свежим веткам. На протянутых руках, одежде и лицах заплясали рыжие блики и черно-лиловые тени.       — Подождем. К рассвету накидаем листьев и травы, чтобы дыму побольше было, и видно нас будет тогда издалека. Как минимум баба Дуся один хрен нас решится поднимать в семь утра с криками, что мы критически заспались. Не найдет — точно перевернет всю деревню. — Макс захихикал и снял с пояса повязанную за рукава флисовую рубашку, расстелил ее на траве и пригласил друга сесть.        Тот и не думал спорить. Обняв себя за плечи и скрестив по-турецки ноги, Кирилл, как завороженный, смотрел в распускающееся пламя. Рядом — потухшая лампа ловила стеклянными боками теплый свет и отражала на траву бензиновые разводы.        — Наверное, правда. Так что, у нас не проблемы на жопу, а приключение? Просто переспим… в смысле переночуем в лесу? — он дурно усмехнулся и прикрыл глаза. — У вас тут медведи не водятся?       — Ну, если мы переспим, то медведей точно не будет, — откровенно рассмеялся Макс. — Все убегут от греха подальше с такого приключения, не знаешь, что ли.        Кирилл уже неприкрыто захихикал — и оттаял. Как будто пошлые шутки — антистресс почище всяких дыхательных упражнений. Тем временем Баранов подбросил еще одно заготовленное полено.        — Да нет тут никого. Максимум лоси, они нас боятся больше, чем мы их. Да и мы громкие, еще и костер.       — Ясно, товарищ гид. Тогда отставить мысли от смерти. Я, кстати, пирожков захватил с собой побольше. Как знал… Будешь?       — Давай, — улыбнулся Макс и протянул руку.       Когда костер набрал полную силу и больше не трещал сушняком, лес перестал казаться страшным. Убаюкивающе шелестела крона деревьев над головой под ласковые песни ветра. Баранов определил на импровизированный стол в последний момент захваченную с кухни бутылку минералки. А угощение в таких условиях чудилось особенно вкусным. Ребята обсуждали день прошедший и строили планы, словно сейчас находились не в чаще леса, а наоборот — дома, на бабушкиных перинах и шерстяном даже в летнюю жару одеяле. По-особенному уютно обволакивало тепло костра, в ночном деревенском небе сияли звезды, которые здесь, на окраине мира, казалось, горели ярче самых влюбленных глаз. Макс прижмурился на рваную черную кромку деревьев, потом с выдохом опустил взгляд и изменился в лице.       — Это… что? Свет?       Баранов толкнул Золотова в бок локтем и указал пальцем на странный холодный огонек.       — А? — Кирилл протер глаза, отлипнув от валуна, на который опирался спиной, и всмотрелся в чащу. А после — взбудораженно повернулся к Максу, но понизил голос: — Слушай, это кто-то с фонарем? Может, крикнуть? Авось выведут... Или сначала посмотрим?       — Давай лучше крикнем. Вдруг охотники, еще что… Чтобы не жахнули нас.       Баранов сложил руки рупором и прижал к лицу, с усилием гаркнул в них звучное: «Эй! Эй, кто там?!» Показалось, что свет дрогнул, но не пошевелился. Он будто качался по волнам, иногда скрываясь за стволами деревьев, затем выныривая вновь, и все равно оставался на одном и том же месте, как приколотый булавкой мотылек. Макс повторил, потом еще раз и еще. Вскоре к нему присоединился друг. Минуты три они горланили хором, пока не стало ясно, что им никто не отвечает — и не ответит.       — Херня какая-то… Фонарь? — Макс оглянулся на Золотова. — А почему раньше не горел? Может, там здание?        — Да мы вроде там проходили... — озадаченно пробормотал Кирилл. — Или опять нет? Ладно, какое здание в лесу? Только дом лесника. Может, он и пьющий, или что там, но это лучше, чем ничего... Пошли? Проверим?       Макс кивнул и поднялся. Ребята торопливо затушили землей и притоптали костер. Собрались. Каждую минуту так и тянуло оглянуться в сторону плотного ряда сосен: видно ли между ними еще странное свечение? Или это горящее пламя, будто голос, находило свое эхо и отражение в ночной бездне? Но огонек все плясал и дразнил близостью, обещая, что это кто-то действительно жил или отдыхал — а, возможно, даже ждал гостей.       Кирилл снова запалил фитиль лампы Максовой зажигалкой. Под ногами хрустел лапник; совсем скоро высохшее упругое болото сменилось тягучим, засасывающим. Приходилось искать более надежные тропки, на которых за одежду хватались узловатые пальцы веток, особенно за флисовую рубашку на поясе Баранова.        — Да блять, отпусти! — воевал он и в итоге всегда вырывался.       Шаги становились все осторожнее. Движение — медленнее. Свет впереди мерцал стерильным холодом и одиночеством, словно это была лампочка в операционной, на которую смотришь через аквариум в стоматологии. А пушистые облака дикого можжевельника рассеивались мелкими листиками в мрачную пустоту теней и рябили изображение впереди.       — Вообще не помню такого места, — пораженно шептал Макс. — Мы здесь не проходили, и я здесь никогда не был.       — Ты это уже не в первый раз за сегодня говоришь.       — Да… Погоди, палку найду…       Под светом лампы, поднятой Кириллом повыше, Баранов нашел толстую ветку, очистил ее от коры и грязи и превратил в посох. Дальше шли, пробуя землю на ощупь.       Свет приближался. Во тьме, настолько плотной, словно то было самое сердце леса, источник его казался незначительным. Значит, маленький фонарик? Кто-то тоже заблудился? Стволы деревьев мелькали все реже, а кустарник рос гуще. Плотоядно чмокала под ногами земля.       — Мы уже как будто вечность идем. Свет же горел близко, нет? А тут он словно внутрь нас уводит, — тревожно заметил Золотов, поднимая лампу повыше. Ее он тоже повесил на сучковатую ветку, как на крюк, чтобы не уставать и при этом на что-то опираться: ноги, старайся — не старайся, порой проваливались в трясину, а держаться только за Макса становилось небезопасно.       — Да, хрень какая-то… Эй! Там кто?!       Но никто не отвечал, лишь качался туда-сюда странный бледный круг, маня загадкой — тянул, тянул, как за ниточку, за леску от света к сердцам и обратно. Поэтому ноги легко переступали через трухлявые поваленные стволы и цепкие кусты боярышника, что держали крепко: «Не ходи!» Темно стало, будто в закрытой комнате без окон, и воздух — тяжелый, затхлый, влажный. Над головой смыкали макушки редкие деревья, как тонкие косточки в реберной клетке. И тогда совершенно точно возникло ощущение, что ребята оказались заперты в туловище гиганта, завалившегося в лесу и широко раскрывшего опасную пасть.       Вдруг из тьмы выцарапало ствол, а за ним — голубой огонек, бросающий свет на скрюченное дерево, куст можжевельника с редкими плодами, покрытый мхом пень… и девушку.       — Что?! — изумленно прошептал Макс, указывая пальцем вперед. — Я вижу то, что вижу?       Кирилл в молчаливом неверии стискивал зубы и медленно, осторожно тянул шею то вперед, то левее вместе с лампой — будто живое желтое пламя могло пересилить и прогнать призрачное видение. Вдруг мираж сейчас дернется и станет понятно: все не более чем игра воображения, испуганного рассудка? Это ветки, листья, корни, мох, прядями свисающий до земли… Но свет сливался, падали теплые блики на сырой лесной настил, а девушка так и сидела на месте. А страшнее и страннее — что привыкшими к сумраку глазами Баранов разглядел: на ней ничего нет. То есть она была обнаженная. То есть — совершенно голая.       — Это… человек? — помявшись с минуту, шепотом переспросил Золотов, придвинувшись к Максу поближе. Как и всегда, пытался подбирать слова и опускать самые шокирующие подробности своих переживаний, хотя округлившиеся глаза выдавали друга с поличным. — Она, типа… будто из хоррора какого-то…       — Может, потерялась, — уже не шепотом выдохнул Макс. — Эй, ты… ты как?       Никто не ответил, но Баранов успел рассмотреть фонарик в руках. Навороченный походный аксессуар с голубым светом и множеством кнопок казался чужеродным, до безобразия вычурным технологическим элементом. Лишним. Как если бы в картине Шишкина «Три медведя» среди играющих животных веселился инопланетянин.       Макс сглотнул, отгоняя зудящую мысль о смерти. Словно страшась подступать ближе к странной девушке, деревья тоже огибали мрачную поляну кольцом. Но едва Баранов сделал шаг вперед, как незнакомка горестно вздохнула. Он моментально врос в землю.       Потеряшка зашевелилась, заерзала. Ребята отчетливо слышали скрип суставов — а, может, то были деревья, — застоявшихся без движения на долгие часы. Она светила фонарем прямо в лица, не позволяя рассмотреть ничего, кроме силуэта спутавшихся волос.       — Кто?.. Кто вы? — подала голос девушка. Вполне себе живой, обыкновенный. Только чуть хриплый, словно сорванный. Она казалась немного взвинченной, хотя какой ей еще быть потерявшейся в лесу голышом?       — Макс, — зашипел Кирилл, пытаясь перетянуть внимание Баранова, а сам постоянно оглядывался на девушку. Он двигался след в след, стоял прямо за плечом. Явно опасался приближаться. — Подожди. Как она тут могла оказаться? В таком виде? Мы весь день с сельскими общались, твои бабушки в курсе всего… Думаешь, никто бы не сказал, что накануне здесь или в соседних поселках кто-то пропал? Нас с тобой точно… не глючит?       — Не глючит! Что, обоих? Я не знаю, что с ней, — шептал Баранов. — Может, изнасиловали и бросили? Остался только фонарик, вот она и сидит, двинуться страшно! Или, знаешь, купалась, украли одежду. Сельские могли, со мной как-то раз прямо так и сделали!       — Пиздец у вас тут развлечения!..       Свет фонарика качнулся, снова целясь в лицо, а Баранов дернулся, уворачиваясь. Кирилл еще недоверчиво сопел над ухом, но аргументы, кроме иррационального страха, у него кончились. А значит, больше ничто не мешало сделать новый шаг навстречу. Другой...       — Мы из деревни! — громко произнес Золотов, расхрабрившись. Когда от незнакомки их отделяло всего два или три метра, он наконец выступил вперед, словно не подпускать Макса ближе было главной его целью. — Ты местная? Как тебя зовут?       — Местная… Марфа… — протараторила девушка.        Ребята переглянулись. Марфа? Та самая, про которую рассказывали бабушки? Да нет, наверное, какое-то совпадение! Макс, уцепившись рукой за плечо Кирилла, шел следом. Теплый свет лампы ревниво отбирал у тьмы все больше деталей: вместо волос у Марфы были сваленные колтуны, похожие на дреды, в которых плутали шишки, иглы, ветки можжевельника и колючие, скрюченные палки; сидела она на пне, за которым разросся плотный куст, что походило бы даже на спинку трона в сердце леса, если бы это была сказка; ее ноги — утопали в болотистом иле и грязи, да казались какими-то темными на фоне тела и бледного лица со светлыми-светлыми глазами.        — Ты потерялась? Тебя обидел кто-то? — громко и четко спросил Баранов, выступая из-за плеча Золотова. Наконец они поравнялись. — Давай я дам рубашку, и мы отведем тебя в деревню?       Марфа сжалась и убрала фонарик, стискивая его в объятии. Холодный свет тут же выхватил обнаженное тело, облизывая все его выступы и впадины, а Макс поспешил отвернуться и даже прикрылся ладонью. Сквозь пальцы он заметил, что Кирилл оцепенел, продолжая смотреть прямо на девушку, но плечи друга перекосило отвращением и вынужденностью.        — Ох… простите… Я терялась, меня обижали… Я здесь уже очень давно… Я голодная, пить нечего…        Со вздохом Марфа убрала фонарик в сторону, но так и не выключила, зато тьма вновь прикрыла ее фигуру. Баранов четко запомнил грязь, раны, к которым прилипли травинки, особенно множественные горизонтальные порезы на руках — вверх до самых локтей.        — У нас есть... чай и перекусить, — скрипуче выдавил Кирилл и покосился на Макса, словно сверяясь с ним. — Мы поделимся. До утра дотянем и пойдем. Ты же можешь идти?       Макс одобрительно кивнул, но девушка только расстроилась еще больше:       — Не могу… Я… так давно не вставала, что уже и забыла, как это делается…        Сложив руки на животе, Марфа скукожилась, а ее желудок издал затяжное грустное урчание.       — Так, ладно, — встрепенулся Макс, снимая с себя рубашку и протягивая ее несчастной. — Вот, накинь, сейчас еще покормим, а потом…       Но Баранов не успел договорить, как вдруг рубашка отлетела ему в ноги, а Марфа истошно завыла. Макс глянул на Кирилла: тот скривился в непонимании, сделав полшага назад под напором странной эмоции. У себя дома ему часто приходилось терпеть истерики родителей, и Золотов агрессивно реагировал на яркие эмоции, если считал их «беспричинными». Набрав в легкие воздуха, чтобы подавить напряжение, он начал говорить:       — Что не так? Слушай, тебе реально стоит прикрыться хотя бы, потому что это...       — Все не так, все, — стенала Марфа. — Эта вещь напомнила мне того, кто меня предавал…       — Того, кто тебя обидел? — осторожно уточнил Макс, поднял рубашку и отряхнув ее от грязи.       — Один из них! Один! Их было так много, так много, что я уже не верю в людей…       Марфа выпрямилась и взглянула на ребят блестящими влажными глазами, но слез в них не было. Свет Кирилловой лампы выхватил еще немного деталей: маленький нос, брови вразлет, глаза на выкате, как у рыбы, молодое лицо в грязи. Все говорило о том, что Марфа действительно потерялась недавно вопреки ее словам; девушка не выглядела истощенной или даже достаточно испуганной, а ее дерганость читалась как-то иначе.       — Макс... Помнишь, твоя... — тихо обратился к Баранову Золотов.       Но недостаточно тихо, потому что Марфа, словно ощутив натяжение в его тоне и молчании Макса, самоотверженно продолжила:       — Вот ваша еда! Не отравлена ли она? Может быть, и отравлена!       — Да зачем? — удивился Баранов и потерянно оглянулся на друга. Сделал еще шаг вперед. — Мы сами заблудились, это все, что у нас есть… А рубашка — просто рубашка. Набрось на плечи, чтобы не замерзнуть.       — Ага! И чтобы вас не смущать, да? — Марфа зло вздернула нос и покосилась на руки Макса. Тот заметил, что она начала дрожать, а через миг, все же сдавшись логическим доводам или еще чему, выхватила одежду. — Все вы мужики такие, все! Вам бы больше бабу обесчестить, а то, что она в лесу, вонючая, грязная, вас не смущает.       Девушка задергалась, пытаясь натянуть на себя флисовую рубашку, но от пня не отрывалась ни на секунду. Баранов растерянно бегал взглядом от Золотова до Марфы, порываясь ей помочь. И в какой-то момент внутренний герой победил.        — Марфа, давай я тебе…       — Нет! Нет! Не смей!       Все бросив в ту же секунду, лесная безумица схватилась за голову, смяла в изящных руках уши. Макс готов был поклясться, что слышал вслед за визгом, как одновременно дрогнули все деревья вокруг, как глухо зарычал скрежет стволов. Баранов поднял руки, беззащитно показывая ладони, а Кирилл до хруста сжал свой посох с фонарем. Пламя внутри лампы тоже испугалось, задрожало встревоженно — и сжалось.       «Масло кончается».       — Слушай, так, — раздраженно выдохнув, не выдержал Золотов, хотя и очень старался звучать ровно. — Все, ты больше не мерзнешь? Мы собирались дождаться утра и искать помощь. Если ты не можешь идти, мы отметим путь сюда и вернемся с кем-нибудь. А то, не зная дороги, просто втроем увязнем. Да? Макс? План теперь такой?       — Такой, — неопределенно кивнул Баранов, все еще переживая эмоции от внезапной вспышки.        Марфа напряженно раскачивалась из стороны в сторону, неразборчиво бормоча что-то про имя. «Нет… это не я… не я… не я… не называй меня, не называй…» — лепетала она, дергаясь от каждого звука, будто раскаленной кочергой ее кто целовал.       — Ты пойдешь с нами? — нехотя поинтересовался Макс, оглядываясь на Золотова, но девушка почти не реагировала на него. — Ладно, тогда… тогда мы не будем ждать утра. Раз тебе так плохо, то мы отправимся прямо сейчас в деревню. Ты знаешь, где она?       Марфа скукожилась еще сильнее, изогнув позвоночник дугой, безвольно повисла над собственными коленями. Баранов выдохнул и поправил съехавшую с ее плеча рубашку, закрывая от посторонних глаз наготу.       — Ладно, пошли. Попробуем выйти. Светать скоро начнет, чтобы не ждать.       Вытаращив глаза, Макс попытался почти телепатически передать Золотову крик разума: «Боюсь оставаться с ней без света, она ебнутая!» Тот, скривившись, покивал и сделал шаг назад, к краю болота, сквозь которое они пришли на поляну, к густым зарослям. Вот только уверенности в лице друга не было. Он злился сильнее, отчаянно скользил взглядом по колючей клетке ветвей над головой, постукивал по боку меркнущей лампы и наконец сдался сомнениям. Подошел к Марфе снова:       — Только отдай нам фонарик, — твердо произнес он. — Поменяемся. Фонарь через лес светит ярче, мы тебя вон как издалека заметили... Если будешь помогать, быстрее найдемся.       Макс втянул голову в плечи за секунду до того, как услышал вой и повернулся. Марфа прижала фонарик к вновь обнаженной груди, буквально втиснула его в плоть.       — Нет, он мой! Мой! Ты что, хочешь отобрать мое?! А как я здесь в темноте буду?       Баранов подошел к Золотову, похлопал того по плечу:       — Да ладно, хрен с ним… Забей, пускай сидит.       — Ясно. Пойдем тогда… Надеюсь, наш не сдохнет по дороге, масло я все заправил, пока к ней попали… А то, вспоминая вечер, я уже не уверен, что в этот лес попадает солнечный свет…       Слезы Марфы утонули в шепоте кроны, когда ребята вышли с поляны и попытались сориентироваться в лесу. Казалось, что отчетливо еще звучал вопль: «Вы не выйдете! Никогда не выйдете! Никто не выходит!» Баранов оглядывался, но не было ли это эхо, избитое стволами и потрепанное буреломом? Или действительно Марфа вопила в пустоту?       — Пиздец. Ведьма, — подытожил Макс. — Она нездорова, наверно. Жопой-то на пне она тоже голой ерзает, может, потому и побоялась вставать?       Баранов определил направление и указал Кириллу идти за ним. Выстроились, как и прежде, двигаться по заболоченной почве след в след.       — Да ты ее видел? — фыркнул Золотов. — Во-первых, полторашка она. В рубашке твоей как в платье была бы. Во-вторых… Ничего она не боится, думаю. Даже одетая, только сиськами и трясла. Такое ощущение, будто нарочно провоцировала… Смотреть… И на отвращение… Стремно. Дерьмово себя чувствую после этого, — выдохнул он. — Будто это страшный сон и такого быть не может. И будто правильно ушли. А все равно, вот мы ее там кинули и даже не попытались ничего. Может, надо было ее с собой все же потащить… Нас двое все же…       — Да, может, просто больная правда… деревня же. Выкинули ее из дома, погнали соседи, вот и забилась в лес. Это неудивительно. Здесь если ты другой — тебя лучше выкинуть, я-то знаю...       Раздраженное бормотание Кирилла становилось все тревожнее. И еще тревожнее — пейзаж вокруг. Тропа петляла под ногами, терялась в зарослях осоки, в лужах и ямах; чертополох и старый гнилой можжевельник все цеплялись за рукава и словно становились гуще с каждым шагом. А до леса добраться так и не удавалось. Полезешь напролом — под ногами вода. Будто поднялась выше. Разве видано где такое?       — Твою мать! Мы точно с этой стороны пришли?! — взвыл Кирилл и оглянулся. — Мы за то же время в прошлый раз километр махнули! И опять! Что за срань в вашем лесу происходит?!       Он ткнул пальцем Максу за спину: там еще мерцал холодный огонек Марфы — пугающе близко, до жути ярко. А их фонарь грозил погаснуть через считаные минуты.       — Мы точно должны были отдалиться. И точно с этой стороны пришли, — бормотал Баранов. — Правильно же идем…        Макс остановился, осмотрелся вокруг. И против всякой логики ломанулся в обратную от возможного правильного пути сторону. Вдруг поможет? Собьется какой-то внутренний компас, пересечется закольцованная карта, и покажется за очередным поворотом любимая калитка, забор, колодец, дом… Но правила игры менялись на ходу, и вот Макс, пробежав немало, загнанно дышал перед аркой из деревьев. За нею сидела Марфа и упрямо светила ему в лицо своим синим фонарем.        — Блять. Ну этого не может быть!       — А я сказала, что не выйдете! Говорила же! — с мерзкой, извращенно победоносной ноткой крикнула Ведьма.       Макс оглянулся на Кирилла. Тот в иномирном свете казался белым как мел. Лампа тоже задыхалась, раскачиваясь на крючковатой палке из стороны в сторону… И — наконец сдалась. Тьма повисла за плечами Золотова, вынудив его, словно он физически почувствовал ее злые когти, выскочить вперед, в круг колдовского света, да еще увлечь за собой Макса. Больше идти было некуда.       — Сука!       Баранов в три шага пересек поляну, подлетев к трещащей от самодовольства Марфе. Или это все деревья?       — Как?! Почему мы не можем выйти?!       — Потому что это лес, а у него нужно просить разрешения! Я умею, а вы — нет. Я ведь старше вас и умнее! У меня здесь много, много друзей.       Марфа опустила руку, глядя сквозь Макса, а за спиной послышался шелест. Баранов успел обернуться, и ему под ноги юркнула белка, напугав приблизившегося Золотова. Когда Баранов развернулся обратно, животное неестественно прижималось к щеке Ведьмы.       — Она говорит, что ты… — Марфа притихла, прислушиваясь. Грызун и в самом деле ей что-то чирикал. — Что ты какой-то нервный и странный, а она моя самая лучшая подруга, ей нет смысла не верить.       Друзья переглянулись. Подумали об одном и том же: ситуация приобретала все более насыщенный оттенок сумасшествия. Хотелось бежать, но без света из козырей по карманам осталась только зажигалка, еда, от которой болотная девка уже отказалась, да призрачное обещание привести людей. У Кирилла еще были силы сдержанно злиться.       — Ну да, — процедил он сквозь зубы. — А нам в лицо она это сказать не хочет, подруга твоя? Раз такая честная?       — Нет, она разговаривает только со мной. — Ведьма спрятала белку в сомкнутых ладонях и увела подальше от Золотова. — Я вам кажусь ужасной, да?.. Это потому что я не умею дружить…       Марфа опустила руки на колени, а белка сразу ускакала в ведьмины волосы. Обнаженные колени окропило слезами, да такие настоящими, человеческими… Ведьма больше не выла, не заламывала руки, не кривлялась, а только почти нежно опускала мокрые ресницы и мяла пальцы.       — Ладно, чего ты, — поверженно вздохнул Макс. — Расскажи, как выбраться. Пошли вместе, что ли…       — Да не могу я, — всхлипнула Марфа.       Окончательно утонуть в эмоции снова не дал Кирилл. Он заметно устал и уже не так искрил злым страхом. Держался на шаг в стороне — но тоже смирился.       — Давайте просто костер здесь разведем, а? Все равно до утра точно застряли. Дым кто-то может увидеть, вызвать пожарных. Лишь бы получилось разжечь, но тут, вроде, есть что-то не совсем трухлявое… Да, в конце концов, из лампы остатки масла вытрясем на розжиг! А Марфа нам пока расскажет, как с лесом договариваться. Ну… Вдруг втроем получится уболтать, чтобы повернулся к дому передом, а там мы минут за пятнадцать — и напрямки?       Золотов нервно хихикнул. Старался, как мог, разрядить обстановку. Марфа тесно прижала к себе фонарь, кутаясь в Максову рубашку.       — Да, давайте погреемся немного…       Макс очертил периметр поляны шагами, собирая сухие ветки и траву. Света было мало, а за невидимой границей — его и вовсе не стало. Тьма копошилась, дергалась, едва слышимо шипела, когда Баранов протягивал руку поближе к ней за очередной веточкой, а потом резко отдергивал, опасаясь быть искусанным неведомым зверьем. Кирилл, который сперва собирал хворост чуть поодаль, уже через несколько минут прибился к Максову боку. Порой даже из-под руки вынимал находки, чертыхался и извинялся, но не отступал. И бормотал понуро: «Проснуться бы дома».       Марфа безмолвно и безэмоционально наблюдала за движением непрошенных гостей, покачивая фонарем из стороны в сторону, но куда надо не светила. Издевалась будто, тупо глядя вперед, в черноту, своими рыбьими глазами. Поэтому, когда Макс с Кириллом закончили, они почти зло кинули ветки в ноги Ведьме и принялись формировать кострище в полуметре от нее. Та не шелохнулась.       В умелых руках огонь занялся быстро. Еще невинный, юный, он бросал осторожные блики на Марфины то ли синие, то ли черные ноги. От грязи? Или обморозила? С первым поцелуем тепла Ведьма перестала трястись.       — Ну вот и погреешься сейчас тоже, — выдохнул Баранов. — Костер всему голова…       Кирилл неодобрительно хмыкнул, но ничего не сказал. Все меньше он спорил с потугами Макса растопить сердце болотной узницы, все меньше гневался. Пытался примириться, отключиться, терпел, как терпел дома бесконечные скандалы.       — Слышите? — Марфа замерла.       Ребята встрепенулись, тоже закрутили головами, но надо было не смотреть, а слушать. Над макушками доносился монотонный стук.       — Это… Дятел? — Макс неопределенно пожал плечами.       Золотов же — иронично выгнул брови:       — Очередной твой друг?       — Да! Именно. Он всегда, всегда прилетает ко мне, — Марта ткнула пальцем в сторону испещренного маленькими бороздками дерева, явно пораженного вредителями. Его редкая листва вяло повисала на ветках. Ведьма продолжила: — Он всегда, всегда прилетает ко мне и делает только то, что нужно по логике. Понимаете? Никаких пустых слов, лишь действия. Без эмоций.       Макс опустил глаза в набирающий силы костер, чтобы не закатить их. Кириллу сдерживаться было сложнее: едва слышно он ругался под нос, но большая часть слов тонула в треске ломающегося в руках сухостоя. Разобрать удалось только пренебрежительное «не за что» и «ну помолчим тогда, без разговоров».        Еще одна охапка ветвей была отдана прожорливому огню. Рыжий бес с аппетитом набросился на кости леса, довольно мигнув и пролив на сидение Марфы побольше света. У Макса перехватило дыхание: то, что в полутьме показалось пнем, было переплетением корней. Скрюченные, скользкие, влажные, они пронзали насквозь ноги Ведьмы и стремились обратно в недра. Словно не человеком она была, а пуговицей, которую пришили в попытках сдержать иллюзию на обыкновенной земле, в банальном лесу. Баранов судорожно вздохнул, резко осел и отполз назад. В спину холодно и мрачно бетонной стеной уперся мрак.       — Жесть! Жесть, что это?!       Кирилл обернулся через плечо, догнал взгляд Макса — и сам вскочил, отпрыгнул. Огонь страшно отражался в его глазах.       — Твою мать… Это как вообще… Это сколько уже…       На лице Марфы лишь на секунду проскочил странный восторг, даже ликование, но затем она вдруг скуксилась, поникла. В слезах послышалось тихое:       — Давно… давно сижу.       — Это, блять, что… реально проросло? — Макс перегруппировался и буквально на четвереньках подобрался ближе, пока не оказался к Ведьме вплотную. Дерево разрывало мясо, но крови не было. Где-то кора уже сплеталась с плотью, и не разобрать: оно в Ведьме или она поглощала нечто. Макс поднес руку ближе, решаясь коснуться. Марфа молча наблюдала за его изысканиями в неясной тревоге.        — Ужасно, правда? — наигранно вздохнула Ведьма. — Я отсюда не могу уйти уже давно… И ко мне приходить тоже никто не спешит. Кому охота идти в самую чащу леса?        — Но ты же нас фонарем своим достала, — напряженно заметил Кирилл. Он все еще сдерживался, но теперь сильнее, это Баранов слышал в сухих интонациях. — Мы же не единственные так далеко заходили, охота, не охота… Случайно. Бабушки говорили, что люди теряются… Не можем же мы быть первыми?       — Лишь вы пошли на свет, обычно не ходят. Мы глубоко. В самом сердце леса. Здесь нет имен, только естество… Вы далеко забрели. Охотничьи владения километров пять отсюда.       — Да мы не так долго шли, — подал голос Макс, когда все же решился дотронуться до корней. Они были липкими, но твердыми. Баранов не назвал бы их действительно гниющими, как показалось на первый взгляд, но складывалось впечатление уставшей от влажности древесины. Он продолжил: — Мы шли буквально час туда, потом час — обратно. Даже, думаю, меньше. Не могли мы столько пройти.       — Может, вы не заметили, — выдохнула Марфа.       Но тут уже вторил, почувствовав поддержку, Золотов:       — Мы все время держались края леса, просто потом стемнело. Тогда остановились и решили ждать до утра, чтобы не заблудиться. И тут ты! Когда фонарь в лесу видишь, понятно же, что люди? Болотные огоньки иначе выглядят, я читал. Даже у тебя их тут нет.       — Ладно, короче, — прервал девичьи стенания Макс. — Это надо как-то решать. Это ненормально. Если ты знаешь дорогу, почему не вышла? Почему тебе не помогли твои друзья?       Марфа скуксилась, опустила голову, прячась в волосах. Молчание действовало на нервы. Баранов только бегал взглядом по новому открытию, но тут его тронул за плечо выросший за спиной Кирилл. Он кивнул вбок, предлагая отойти к другой стороне костра, где за раскаленным маревом и треском хвороста не будет слышно тихого разговора. Макс последовал за ним.       — Баба Нора. Рассказывала про ведьму, про Машку, — шептал Золотов, а сам дико смотрел Максу прямо в глаза. — Сорок лет назад ушла… потому что любви не додали… и лес пророс сквозь нее. Это невероятно, но…       — Это нереально. Просто нереально и все, — Макс почесал затылок и поверженно вздохнул. — Мне кажется, она нездорова… головой. Убежала в лес, не знаю, набрела на болота. Упала на дерево, ее проткнуло… как-то. Мы не можем ее здесь оставить. В таком состоянии человек сорок лет прожить не смог бы, это невозможно.        — Макс, — зашипел Кирилл, схватив его за рукав, — вот именно, не смог бы. Но это не рана, ты сам видел. Все, что ты говоришь, верно... Кроме того, что с этим лесом что-то неладное... То, как мы сюда попали — тоже. Кто знает, какая реальность на самом деле, а? Да ты посмотри на тьму вокруг. Она... как живая... плотная... Она двигается.       Теперь сам Золотов походил на безумца. Его глаза блестели пеленой слез, ресницы дрожали, а рот нервно кривился. Мокрые волосы взъерошились на затылке, а на висках липли к короткому ежику. Баранов перехватил Кирилла под локоть, слегка встряхнув:       — Предлагаешь мне в сказки баб Норы поверить? Мы не спали, плохо ели, а эта — чокнутая. Нельзя поддаваться. Чернота в голове, а не снаружи, понимаешь? И у нее тоже. Сейчас заболтаем ее, она покажет нам выход. Успокойся, все нормально.        Кирилл опустил взгляд и нахмурился — вряд ли Максу удалось его убедить до конца, но и сил спорить у Золотова не было. Ситуацию спасали безоговорочное доверие и привычка опираться друг на друга, когда кому-то не хватало сил.        Внезапно Марфа вздохнула с наигранным раздражением, и Макс дернулся к ней, оставив позади натянутый комок нервов, в который превратился Золотов. На плече Ведьмы уже сидела белка, сверху надоедливо постукивал дятел — и что он вообще делал на дереве ночью?       — Слушай… у нас заканчиваются еда и вода. Нам надо вернуться домой, — Баранов поднял руку в останавливающем жесте на поплывшее от злости лицо Ведьмы. — Но мы вернемся… с подарками. Чего тебе не хватает, скажи? Мы принесем. Обещаю, вернемся завтра.       Марфа смерила взглядом сначала Баранова, потом — Кирилла. Последний прочистил горло и добавил, да так моляще, виновато:       — А еще приведем с собой помощь, как и договорились... Только помоги сначала нам. Как выйти? Ты же знаешь.       — Не надо других людей! — мгновенно вскипела Марфа, но остыла. — Ладно. Легко выйти. Делаешь шаг с поляны… — она осеклась, посмотрев на ребят еще раз. — Точно вернетесь?       Макс закивал, Кирилл тоже:       — Да, да! Одни. Пожалуйста.       — Ладно, — сдалась Ведьма. — Делаешь шаг с поляны. Один — налево. Три — направо. Четыре — налево. Только шаги чеканьте! Чтобы было один. Потом — один, один, один. И еще — один, один, один и один! Ясно?        Баранов страдальчески посмотрел на Кирилла с одним немым вопросом: «Ну, попробуем?» Тот пожал плечами и качнул головой. А что было делать? В страшных сказках играешь по их законам.       Постоянно оглядываясь на Марфу, ребята подобрались к краю поляны, откуда в черноту ныряла тропа. Сердце билось так, что заглушало, казалось, и урчание жабы, и перестук проклятого дятла. Кирилл утер пот с висков и выдохнул. Взял Макса за запястье.       — Надеюсь, там будет утро… Лампы нет, но у нас осталась зажигалка. А пока давай держаться вместе. Потеряю тебя в этом всем — сдохну, честно…       — Да нормально, не дергайся. Сейчас выйдем…       Первый шаг в бездну самый страшный. Баранов крепче взялся за руку Кирилла, потянул его за собой в пустоту. Они шептали в унисон в бархатной черноте: «Один шаг налево», — и безликая, безглазая дрогнула. «Три — направо». Один. Один. Один. Пасть бездны раскрывалась, щелкая суставами челюстей — медленно, медленно, — позволяя сквозь острые зубы увидеть свет.        А после стало ясно: это не частокол клыков, а стройные стволы деревьев расходились неохотно, пропуская первые лучи рассветного солнца. Красный росчерк. Внутри разгорались надежда, ликование, облегчение… Но оставалось еще четыре шага направо.       Чаща леса выплюнула парней на знакомую тропинку обратно к дому. Макс даже не понял, как они оказались на земле, но стоило вскочить на ноги — он снова все узнал! И тропу, и поворот, и дуб со смешным дуплом, в котором он когда-то прятал секреты от бабуль. Кирилл отряхивал ноги, до колена покрытые коркой ссохшейся болотной грязи и травы, и озирался по сторонам, едва ли веря увиденному.       — Смотри! Не обманула! — Баранов схватился за Золотова, отрывая его от уютной подушки мха.       — Давай сначала проверим, — с досадливой улыбкой ответил друг. — До дома дойдем. Жесть, у меня такое чувство, будто бы не одну ночь, а неделю пропадали…       — Будто бы и правда.        Макс вернул Кириллу упавшую с палки лампу, и они неверным шагом двинулись к восходу. Светало. Начинали заводить чистые трели птицы, капли росы украшали зелень и голые ветки. На щеках тоже было влажно и холодно. Лес больше не казался чужим. А через полчаса безмолвного пути ребята пересекли опушку. Перед глазами едва заметно кренился на бок родной сонный дом.       Лишь нырнув за калитку чудного двухцветного забора, Макс и Кирилл позабыли и о Ведьме, и о спрятанном тьмой болоте посреди чащи. Не было шести утра: они успели переодеться, пристроить сушиться пострадавшие вещи и даже нырнуть по кроватям. Несмотря на усталость, спать не хотелось. Почему-то казалось, что, стоит закрыть глаза, уже все хорошее обернется несбыточным сном. А потому оставшееся до подъема время друзья провели в полудреме, раскатившись по разным краям постели за тихими разговорами о пережитом…       — Встаем, мальчики!       От громового тона Авдотьи Михайловны стены задрожали. А потом и от слабого, но настолько отчетливого стука в дверь, что ночной дятел позавидовал бы.        Собрались завтракать. За уже накрытым столом Авдотья Михайловна размешивала сливки в чашке кофе, внимательно и критично изучая страницу телепрограммы в журнале.        «Такие еще выпускают?»       — Нора! — вдруг вскинула она голову. — Ты видала? У нас в передней натоптано! Вытирали же вчера, нет, разве?       — Давеча протирала я, лоснилось ж все! Мож, парни вечером шастали? — бабушка Нора встала над грязными пятнами и покачала головой. — Ладно, подмету… Мальцы, вы ночью барагозили?       Макс, сидя за столом и жадно завтракая, кинул быстрый взгляд на Золотова, замершего, как пойманный с поличным воришка, а потом и на родственниц. На сморщенном от тягостных дум лбу отобразилась гладкая жажда врать.       — Не, ба, не ходили! Спали как младенцы! — Баранов сощурился на солнце, ударившее ему в лицо при повороте головы. — Деревенский воздух, все дела…       Кирилл, наконец проглотив застрявшую в горле кашу, энергично закивал и утер губы.       — Я дома вообще обычно уснуть не могу! А тут — как убитый...       — Ой звездуны, — смачно цокнула языком бабушка Нора и сощурилась, но уже не от света. — Слышала, как вы переговаривались и шастали по лестнице, кому рассказываете?       Баранову прилетел подзатыльник, да такой, что тот аж пригнулся, боязливо оглядываясь на Нору.       — Ну я на улицу выходил, ладно!       — Куда, в отходную или курить?!       — Я не курю же!       Нора еще раз со всей любовью приложила нерадивого внука, отчего тот дрогнул и загоготал.       — Баб Нора, — переключил на себя внимание Золотов в последнюю секунду перед тем, как Авдотья Михайловна успела раскрыть рот и разразиться длинным нравоучением. — Я тут все думал... А эта ведьма. Ее можно как-то освободить? Или спасти?       Баранов строго посмотрел на друга. Тот, поглядывая на бабушку Нору исподлобья, нервно ковырял заусенец на пальце. Сестры тоже удивленно друг на друга покосились, но неуверенный ответ не заставил себя ждать:       — Да кто ж ее знает, мальчишки… Говорят, от всего спасает любовь, в сказках-то в этих… Но лес требовательный судья, у него свои законы. Коли он ее забрал, просто так не воротит. Надо иль откуп какой, иль договор исполнить… Лес учитель строгий, — Нора по обыкновению пригрозила пальцем. — Марфуша могла не сдюжить с его уроками, оттого и застряла.       — Да уж. Она с жизнью в деревне-то на всем готовом сдюжить не смогла, где там лес? — фыркнула Авдотья Михайловна. — Тот, в отличие от людей, ни жалости, ни корысти не знает. Кто не соблюдает его правил, отправляется зверью да деревьям на корм.       От последнего выражения Кирилла заметно передернуло. Он диковато посмотрел на бабушку.       — Деревьям?       — Ну да, — спокойно ответила та. — Чем растения-то живут? Свет, вода да перегной. Почва. Останки все в почву уходят.       — А если... Если она все же застряла, а не умерла? За столько лет? Значит, правда договор? — Золотов прочистил горло. — Просто пытаюсь построить сюжет.       — Значит, какое-то обязательство перед ней есть, — кивнула Нора. — Как по мне, дурь выбивать надо звездюлями! Трахнул по голове разок — вся гниль башковая повылетит!       Бабушка Нора воинственно замахнулась полотенцем, а Макс на автомате увернулся, чем вызвал волну смеха.        — Ну, хоть тут я с тобой не поспорю, Нора, — важно фыркнула Авдотья Михайловна. — Ладно, Золотко, ты Машкой этой голову не забивай. Не стоит она того интереса. Сама всегда небылицы вокруг себя строила, думала, внимания больше получит. Ишь!        — Ага...        И правда, разговор как-то сам собой перешел на темы приятнее: о житье-бытье деревенском, о том, каким был маленький Макс, о том, что брешут все, будто молодежь нынче пошла непутевая. Вот только Кирилл почти не поднимал взгляда от тарелки. Думал.        После, пригретые лучами утреннего солнца и тяжелым завтраком, ребята попросили взять с собой еще еды. Бабушки подивились богатырскому аппетиту, но авоську с чаем, пирожками и кашей в пластиковом лотке на гулянки любимым внучатам — Золотова быстро записали в родню без спроса — приготовили.       Через час Макс уже взгромождал на плечи округлившийся рюкзак, в котором уютно булькал пузырьками с маслом для лампы, изредка поглядывая на Золотова. Бабушки копались в огороде, поэтому дом за спиной тихонько поскрипывал деревянными ребрами и нетерпеливо ждал, когда его покинут последние суетные обитатели.       — Я думал, ты будешь против. А тут начал спрашивать про то, как можно спасти…       Кирилл покосился на Баранова, смерил его долгим, тяжелым, тревожным взглядом.       — Я надеялся услышать, что это невозможно, — признался он, — и нет никакой Марфы. Но если уж к черту на рога, то вместе. Я же знаю, что ты полезешь обратно.       — Полезу. Человек страдает, как пройти мимо?       На лице у Золотова было написано: он до последнего верил, что лес не даст им вернуться в заколдованное болото. Но он хотел идти с Максом, а Макс — сделать все, что в его силах. К тому же теперь они знали, как выбраться, и этот пусть перестал отдавать горечью безысходности на языке. Тем же путем, обратным счетом шагов нетрудно было и войти. Поэтому лесная тропа вела их с солнечной опушки прямо во тьму, в вечные сумерки, где за туманом над кронами сложившихся в купол деревьев не видно солнца. Туда, где в трясине вязнут ноги, а большой масляной лампы ничтожно мало, чтобы отогнать жадные тени.       — Макс, — зашептал Кирилл, когда среди цепких кустов ярче загорелся холодный свет ведьминого фонаря. — Макс, давай договоримся. Нужен план.       — План чего? — Баранов остановился и оглянулся на друга. — Сейчас придем. Все ей расскажем, что узнали. И попробуем вызволить. Уверен, ей уже от еды станет лучше и теплее!       — Нет, — не унимался Золотов. Его пальцы сжались вокруг Максова запястья почти до боли. — План. Мы накормим ее. Расскажем ей. Попробуем вызволить. Мы должны понять, хочет ли она вообще уходить... И если окажется, что это невозможно, если лес забрал ее... Мы уйдем и не будем возвращаться, ладно? Я не хочу... Не хочу, чтобы он и нас забрал. Или тебя.       — Пф, ты че, — хохотнул Баранов раз, другой, а потом и вовсе весело рассмеялся. — Нас? Лес заберет? Мы же с тобой не дураки какие-то, от жизни не бежим, как она. На пень жопой не сядем на десятилетия. Мы друг у друга есть. А у нее, может, никого. Белка и дятел руки не протянут, у них самих их нет.        Кирилл смешливо фыркнул, но еще раз серьезно посмотрел на друга. Даже слишком. А Баранов лишь одобрительно похлопал его по плечу, и они двинулись навстречу Ведьме.       Круглая, словно начерченная циркулем, поляна встретила друзей надтреснутой тишиной. Марфа, свесив голову на грудь, перебирала пальцами спутавшиеся в сухие прутья волосы. Но лес, Макс заметил, лес казался живее, чем раньше: прокрадывался ветерок, похожий на сквозняк из приоткрывшейся двери; ветви шевелились под давлением маленьких лапок птиц; где-то среди островков суши пели жабы. А стоило подойти ближе к пню, так Ведьма вздрогнула, уставилась на ребят во все свои белесые глаза с тоненькими зрачками:       — Вы пришли! Вернулись! Не бросили! — заверещала Марфа и сложила ручки в замок. Макс неожиданно для себя отметил, что его рубашка на руках болотной затворницы трещит по швам, едва сходится на груди, а ее лицо стало более взрослым. Золотов тоже хмурил брови, но от замечаний пока воздерживался.        — Да… — неуверенно кивнул Баранов, снимая рюкзак и устраивая его в ногах на земле. Он достал еду и показал Ведьме. — Это тебе. Поедим и попробуем выбраться, как думаешь? Ты же хочешь вернуться? К людям, домой? В жизнь?       Марфа как-то по-звериному скрючила пальцы и всем телом качнулась в сторону от Баранова.       — Ну что? — Кирилл притушил фонарь, чтобы сохранить масло, и сбросил свою ношу под ноги, потянувшись, будто перед тяжелой работой. — Мы кое-что про этот лес знаем. Но тебе надо решить: ты можешь выйти, но не хочешь, или хочешь, но не можешь?       — Ну, я… Я очень хочу выйти, но… Это сложно. Мы пытались, много раз пытались, но каждый раз меня предают… Меня предал волк, прибился ко мне однажды… Ненастоящий, на футболке был волк… И бросил меня, ушел… хотя я накормила его, напоила. Все, что было, отдала! Все! Себе ничего не осталось… А еще…       — Еще? — переспросил Макс, когда пауза Ведьмы затянулась. Он передал ей в руки пирожки и открытую бутылку с чаем. Марфа в еду вцепилась так, словно действительно голодала годы, хотя сейчас по ней это было трудно предположить.        — Ну… — Ведьма старательно жевала, смахивая крошки вокруг рта руками. — Еще двадцать лет со мной был мой Валеронька… а потом бросил! Письмом бросил! Я к нему из леса выйти хотела, а получается, теперь какой смысл?       — Ради себя? — почесал затылок Баранов. — Валера с тобой в лесу был?       — Нет, дома…       — А ты в лесу?       — Ну да… ради него вот и выходила, вообще-то…       — Постой, — вмешался Кирилл, выгибая бровь вслед третьему по счету пирожку, тающему между пухлых губ. А ведь у бабушек пирожки были — да двух таких на целый день хватало! — То есть ты хочешь выйти и могла выходить, и выходила двадцать лет, но перестала это делать, потому что мужик бросил? А тебе самой — здесь хорошо?       — Нет, как ты можешь такое говорить?! — взорвалась Марфа, а вместе с ней дрогнули деревья, прижал к земле буйные головы рогоз. — Я страдаю! Страдаю! А ты!       Под ногами вздохнула бедная почва, качнув друзей на хребте. Макс едва удержался, пытаясь уберечь лоток с кашей. Золотов поймал его за воротник, а сам перегруппировался понадежнее, отставив одну ногу.       — Да он не в этом смысле! Чего разошлась? — примирительно протянул еду Баранов. — Понятно, что страдала ты и грустно тебе. Но выбраться-то ты хочешь?       — Хочу, — надула губы Марфа, схватившись за угощение и насильно вытянув его из рук Макса. — Страдала и очень сильно… Не знаю, отчего лес меня держит! Мамка сказывала, что нашла меня в сердце леса… Она и забрала. А потом Валеронька, Валеронька сказал, что ему такая лесная не нужна! От меня у него в постели супружеской завелись клопы, солнца белого не видывал, и прокралась к нему в сердце из леса гниль, сказал.        — Так у тебя и мама есть? — вскинул голову Золотов. Аппетит ведьмы вызывал у него плохо скрываемое напряжение, наморщившееся на кончике носа. — А где она сейчас? Живая?       — Ой, да нет уже, наверное… А мож, и живая. Она меня не искала все это время, поэтому мне просто все равно, что с ней!       Макс нервно передернул плечами, глядя на болотную пропащую. Было в ней нечто абсолютно искусственное, тревожно-дерганое, торопливое. Эта фальшь изредка просачивалась между фасадами драматичных поз. Кирилл, чья мать регулярно делала из семейных конфликтов спектакль, отмороженно молчал и словно взвешивал по крупице каждый жест Марфы.       — Ладно, как итог… выйти хочешь? — Баранов вытряхнул из головы все неозвученные вопросы, возникшие от слов Ведьмы и при виде ее скорчившегося при виде лотка с кашей лица.        — Хочу… А это есть не буду.       — Почему? — нахмурился Макс.        — Ой, ну… — Марфа скуксилась, сморщилась, а по щеке тут же покатилась крупная слезинка и упала прямо в лоток. — Мамка мне всегда готовила кашу… Не могу есть такое, в груди ноет!       Ведьма смяла в кулаке флисовую рубашку и завыла. Слезы падали аккурат в еду, и Макс искренне побрезговал забирать кашу. Словно заметив это, узница леса поставила лоток себе за спину под корни пня, куда тут же прыжками добралась белка.       — Ну, мы вкусов твоих не знаем. Просто хотели накормить по-человечески. Вернешься в мир — выбирать будет из чего, — со всей дипломатичностью подвел черту Золотов и выжидающе уставился на Марфу. — Силы появились? Попробуешь встать?       Ведьма зажалась, повела плечом и оглянулась за спину. Белка размеренно жевала кашу, собирая ее в маленькие комочки. Над головой раздражающе заколотил дятел, и Марфа сразу отвлеклась, вскинула взгляд, устремив его под крону деревьев. Мальчишки вторили ей.       — Вот он! Он все делает вовремя. Друг — функция, друг — логика, никаких эмоций. Если можно совет, то я всегда спрашиваю у него.       Пока дятел спокойно лупил по дереву, Марфа немигающим взглядом таращилась на него. Так прошла минута. Две. Дело начало касаться и третьей.       — Кх, — кашлянул Макс, в недоумении почесывая затылок. — Это же… просто дятел. Он просто стучит по стволу, чтобы червяков добыть…        — Нет!       Вновь дрогнула земля, качнув друзей, деревья и сбив ритм деловой птицы. Марфа завыла неопознанной зверюгой: «Нет! Он это для меня! Ради меня!» Болото забурлило. Зашевелилась тревожно вокруг трава, зашелестела листва. Весь лес вздохнул, расширился. Еще секунда — сжался бы! Раздавил, смял несчастных, но Макс вдруг ощутил, что лесу-то было все равно. Безразлично на мельтешения в его сердце. И на испуганно прижавшегося плечом к плечу Золотова — тоже.       — Вот я сейчас спрошу, что он про вас думает! — продолжала Ведьма. — Спрошу, и посмотрите!       Дятел снова застучал. Марфа набрала побольше воздуха в легкие и крикнула:       — Они правда хорошо ко мне относятся?! Давай как обычно, наше это вот: два редких или много частых!       В следующую секунду Марфа застыла, ожидая от птицы действий. Та, когда эхо затихло, сделала серию быстрых ударов. Марфа опустила голову, устремила бессмысленный взгляд сквозь фигуры парней.       — И что это значило? Когда много частых? — вздохнул Кирилл, наконец отлипнув от Баранова и потерев взмокший лоб. Макс тоже едва справлялся с негодованием. Поблагодарила бы! Хоть как-то отреагировала на их старания! Порадовалась — но нет, Марфа корчила задумчивые гримасы.       — Ой, ну, это не самое плохое, что он мог бы сказать, — картинно вздохнула Ведьма. — Ладно, давайте. И что надо делать?       — Может, попробовать встать? — предложил Макс.       — Ой, нет… это тяжело… Я однажды пыталась сама, так ничего не вышло. Было очень больно. Потом пришлось заново привыкать сидеть…       — Ну так мы тебе поможем!        — Чем? Мне помогали друзья, — Марфа ткнула пальцем в дятла и белку, все еще набивавшую брюхо. — И ничего не вышло.       — Ну… мы сильнее! — не унимался Макс. — Все, давай сюда руки.       Баранов протянул к Марфе раскрытые ладони и уперся ногами в некрепкую, проминаемую от малейшего усилия землю. Золотова он попросил схватиться за него и тянуть тоже, и друг, устало вздыхая, встал позади, повис объятиями вокруг ребер, превратился одновременно в опору и груз. Марфа поддалась не сразу, не сразу приняла помощь, словно сам факт ее существования создавал гору непреодолимых, навязанных обязательств.       — Ну, что? Посадил дед репку? — натужно проговорил Кирилл и рассмеялся, доливая азарта. С правильным настроем ведь легче. Всегда легче...       Баранов захохотал и, создав из своего тела рычаг, впервые потянул. Ведьма кряхтела, стенала, страдала. Макс — обливался потом, но, казалось, ценой страшного усердия миллиметры свободы для узницы ложились в копилку их самопровозглашенного достижения. Вот только Марфа висела, как балласт, а потом и вовсе словно начала тянуть в другую сторону. «Больно! Больно!» — орала, не поднявшись с места ни на дюйм. Проросло ли в нее проклятое дерево? Парализовало ли ноги? Или просто — не хотела пытаться, глупо выворачивая запястья из чужих ладоней? Под ее крики испуганно застрекотала сиганувшая на ближайшее дерево белка, заурчала из мутной лужи жаба, и дятел, пролетев над головами отчаянных ребят, обсыпал их сточенной корой.        — Еще хоть немного!        Но силы покидали и мальчишек. Терлась кожа о кожу, одежда, залипшая на взмокшей спине Баранова, царапала наждаком. Золотов рычал и шипел, но, казалось, только отдирал его от Ведьмы. Вспотевшие пальцы предательски соскальзывали.        — Да сколько ж она весит? — бормотал Кирилл, пытаясь злиться тише, чтобы Марфа не услышала, а потом перекрикивал собственную злость: — Ну давай, подруга! Ты крутая, ты можешь, поднажми только! Нам не поможешь — себе не поможешь!       Но Марфа лишь скуксилась сильнее, рассыпая по лицу бусины слёз. Максу показалось, что она вмиг стала еще тяжелее и больше… и страшнее, хотя признавать это он не хотел даже перед собой. Какая разница, что происходит с человеком, если все — результат его болей? Она на дне, ее надо вытянуть! Вытянуть, и тогда жуть сойдет с нее, как волна с морского берега. Только Ведьма выдернула влажные руки, и Макс, сорвавшись, снес Кирилла и кубарем полетел от Марфы прочь.       — Сука! — разразился Золотов, потеряв всякое терпение. Вскочив, он помог встать и Баранову, а после, гневно шлепая по лужам и на ходу смахивая с ладного лица грязь, ринулся на узницу леса. — Ты даже не попыталась! Ты не хочешь ничего менять, потому и сидишь тут! — ярился он. — Помочь тебе пытаешься, накормить — все не так, только дятел честный да белка хорошая. Ну так мы тебе на хрена?       Ведьма сощурилась, глядя на растирающего отчего-то онемевшую руку Макса, а потом — на Кирилла.       — Это ты что… ревнуешь? Ревнуют только слабаки, уроды, в себе неуверенные! Хочешь мной манипулировать?! Это моя белка! — Марфа оглушительно ударила себя в грудь. — Мой дятел! А ты много на свою голову берешь!       Марфа, кажется, действительно сдвинувшаяся на жалкие, но с таким трудом доставшиеся миллиметры, начала раскачиваться, с силой насаживаясь на корни. Мерзкий чавкающий звук тонул под ее грузным телом.       — Нет!       Золотов ошарашенно застыл. Он зло сопел, вытаращившись на странным образом исказившееся, уже не симпатичное лицо Марфы, и всем своим видом кричал, что ждет ну хоть каких-то объяснений.         — Ты больная?! Зачем ты это делаешь? Мы чуть не надорвались, вытягивая тебя! — вскипел Баранов, подлетев к Ведьме и нависнув над ней. Рыбьи глазки даже в его тени сверкали влажными бликами, но не страха или грусти… Жадности.       — А вас никто не просил, — вывалила Марфа из лоснящегося рта.       Тут Кирилл нашелся. Развел руками, досадливо хлопнул по бедрам и отрезал:       — Мы предлагали. Ты согласилась!       — На это я не соглашалась! Вы мне сделали больно, плохо! Как тогда, как Валера! Вы должны были понять, что со мной так нельзя! Должны! А вы мне сделали еще хуже! Еще!       Макс кипел, сжимая руки в кулаки, а Марфа с каждой секундой все больше повисала на корнях позади пня, как бесполезный лоскут давно оставленной бабушками прохудившейся тряпки. Лес темнел, напряженно замолкая в ожидании.        — Ой, да и пошла ты тогда! — отмахнулся Баранов, резко развернувшись прочь. Золотова он потянул за локоть за собой, и тот, даже не замешкавшись, пошел.        А Ведьма завыла, не двигаясь с места.       — Забей. Не оборачивайся… Она все это время ноет, а потом как рукой сняло, — шепотом перебивал Кирилл Марфины стенания. — Я думаю… Я думаю, что лес ее не держит. Мы ведь смогли войти и выйти… Войти и выйти путем, который она подсказала. Я думаю, что она сама себя здесь держит. Потому что ей так легче.       Он вздохнул, понурив голову. Макс знал, от чего сейчас ломило у друга виски. Сколько тот пытался доказывать что-либо родителям? Сколько бился, прежде чем просто начать уходить, уходить как можно дальше, чтобы не увязнуть в том же болоте? И чем неразрешимые ссоры в семье, не меняющиеся годами ни к лучшему, ни к худшему, отличались от лесного плена?       — Макс! Кирилл! — ухнуло болото, когда они пересекли грань поляны, подсвеченную фонарем Золотова. Баранов шагал уверенно, а в груди зло колотилось раненое сердце. Она же просила! Разве лишь словами можно молить о помощи? Не хватает протянутой руки? Недостаточно жаждущего взгляда?       — Ай! Все! — отвечал Макс не другу, а себе и лесу, нашептывающему кроной деревьев бранные ругательства. — Значит, в жопу ее! Больше сюда не вернемся, напишешь про нее рассказ! Хватит же тебе материала?       — Хватит… — эхом отозвался Золотов, все еще оглушенно потирая висок. — Может, хотя бы на бумаге из этой идиотской истории что-то выйдет.       Вернулись друзья домой столь понурые, что даже бабушки без труда заметили перемены. А когда осознали бесполезность расспросов, то особенно вкусно накормили парней и уложили спать.        Но уснуть у ребят так и не вышло. Долго Баранов и Золотов обсуждали все произошедшее, пытаясь найти в ситуации правильный путь. Казалось, что им нужно было сообщить про Марфу, но кто бы поверил?       — Тогда завтра расскажем бабушкам, — шептал Макс. — Они точно и не обсмеют, и помогут… ну… хотя бы потом помогут, но сначала похихикают, конечно.       — Похихикают? — невесело усмехнулся Золотов. — Это ты за баб Нору говоришь, да? Давай как есть: Авдотья Михайловна тебя сразу веником отходит. А потом и меня, и не посмотрит уже, что гость.       — Да, ты прав.       Пока друзья болтали, только один раз Баранов устало смежил веки, и здесь же поймал его в своем царстве Морфей. Сознание незаметно погрузилось в мягкую тьму. Максу снилось, что опушка расступается, клонится от него в разные стороны. Зовет. Влечет, как вода в иссушающей жаре, как сладость в горькой доле, как искры радости в чернеющей действительности. «Только вы меня спасете…» — зашептал женский голос между багровеющих стволов деревьев. «Только ты можешь», — выдохнул кто-то позади, Баранов обернулся. «Меня некому спасти», — донеслось с другой стороны. «А ты оставил!»       Баранов вздрогнул и распахнул глаза, надолго уставившись в безмолвно глядящий на него лес. Как он здесь оказался? Почему?        — Макс? Это ты? — окликнул сбоку знакомый голос.        Тот вздрогнул и повернулся.       Золотов сидел, так же, как и Макс, одетый в пижаму — даром что теплую — под деревом, шокированно растирая ушибленное бедро. Он торопливо поднялся на ноги и тут же вцепился Баранову в плечи, пристально глядя ему в глаза.        — Ты тоже видел сон. Да? Так ведь? Или… — он запнулся и не договорил, но на лице слишком отчетливо отразилось сомнение: «Или ты тоже мой сон?»       — Да, видел… Странный сон. Она… Звала?.. — Макс закивал, пытаясь сделать шаг назад, но тут же странно оступился и рухнул на землю. — Блять! — вскрикнул он, схватившись за ногу, которая абсолютно не двигалась. Застыла в какой-то подвешенной немоте.       — Что? Что случилось?       Когда Макс дотронулся до голени, услышал глухой стук — звук страшный, неестественный. А поспешив задрать штанину пижамы, явил себе, Золотову и лесу одеревеневшую ногу. Конечность теперь была словно вырезана из ясеня каким-то искусным мастером и вставлена в живое тело от лодыжки до колена. Где-то она покрывалась корой, где-то — отчего-то зеленела.       — Господи… — выдохнул Кирилл. Он в отчаянии занес левую руку над головой, но вдруг уставился на ладонь и оцепенел. От безымянного пальца и мизинца вниз по кисти ползли жилы древесных волокон, срастающиеся с мясом. Медленно, медленно, медленно занимался процесс, но все же человеческая плоть замещалась плотью лесной, и Золотов панически окликнул: — Макс…       Баранов поднял голову и тут же нахмурился. Вскипела внутри жаркая ярость, да так скоро, что и на ноги поставила.       — Это она все, я уверен, — Баранов, поджимая больную конечность, схватил Золотова за руку, чтобы рассмотреть травму. — Я не понимаю, как она это сделала, но это все она! И она получит! Пошли к ней!       Он подозвал друга, чтобы опереться о плечо — и побрели они старой знакомой дорогой. Не было больше лампы — осветить путь, но глаза привыкли к темноте, а ноги будто сами помнили, куда идти. Даже когда каждый шаг — через боль. Кирилл сквозь зубы цедил, что не оставит лесу ни Макса, ни себя. Ярость придавала сил, грела кровь, заставляла жить… Но чем ближе к обиталищу Ведьмы, тем тише становился Золотов.       — Я чувствую, как оно растет. Медленно, и все же… Ты сам как?.. — кусая губы, он посмотрел вниз. Макс стоически прыгал на живой ноге, используя вторую как костыль.       — И у меня. Но ниче, не парься… Сейчас спросим с нее, — рычал Баранов.       Лес не препятствовал возвращению в лоно Ведьминого убежища: спокойно расступались ветви изуродованных деревьев, не чавкала плотоядно под ногами земля, не колола стеклом трава обнаженные стопы. Шаг, еще шаг, друзья почти бежали, пока не остановились как вкопанные перед совершенно круглой заболоченной опушкой. Искусственный синий свет мотался из стороны в сторону, облизывая края ведьминой поляны. Задерживался в лужах и бликах влажных ветвей, попадал на ноги, но тут же стыдливо убегал. Макс сощурился на отчего-то еще более грузный силуэт новообретенной подруги и спустя минуту перепрыгнул границу — синхронно с Золотовым. Тот до самого конца пути держался несгибаемой опорой, и только его деревенеющие пальцы, теряя чувствительность, больнее впивались под ребра.       Шести прыжков хватило, чтобы добраться до Ведьмы.        — Ты! Зачем ты с нами это сделала?! — заорал Баранов, вцепившись взглядом в Марфу, которая вдруг расплылась в лилейной ухмылке. — Верни все обратно!       — Что ты лыбишься? — зарычал следом Кирилл. — Что, не грустно и не плохо уже? А мы в этот раз без сладкого!       — Вы сами приносили, никто вас не просил! И сами со мной общались, сами пытались меня вызволить, да только хуже сделали. А то, что сталось с вами, — Ведьма смерила ребят презрительным взглядом, даже складки у губ отчетливее прорезались, сморщился прямой нос. — Вы такими были всегда. Никто не виноват.       Макс оторвался от друга и злобно задрал штанину пижамы повыше:       — Это что?!       — А это ты и есть такой! Мерзкий! Это если человек хороший, то лес тебя себе не возьмет. А раз плохой, урод моральный, то становишься таким. Ну так и кто в этом виноват?!       — Рот закрой, — неожиданно ледяным тоном отрезал Кирилл. Он выпрямился по струнке и вскинул голову. Баранов услышал, как сбилось у друга дыхание; губы чуть дрогнули, но он сдержал едва прорвавшиеся эмоции. — Макс хороший человек. Это меня ему уговаривать приходилось, чтобы с тобой еще что-то как-то попытаться. В чем он виноват? Что в тебя поверил? Что по совести поступал? И поэтому дурак? — Золотов вдруг зло ухмыльнулся. — А сама-то? Так всех кругом винила, а теперь хочешь сказать, что приросла намертво, потому что уродина моральная?       — Именно так! И если я кому-то не нравлюсь — пошли все вон! Я такая, какая есть! И вон, — Марфа начала истерично тыкать раздутыми пальцами то наверх, на кроны деревьев, то вниз — где копошилась белка в протухшей каше. — Они меня любят такой, какая я есть! Такой! А если вам чего-то не хватает, так пошли бы вы! Не возвращались бы!       — Ты нас отравила! — отошел от оцепенения Макс, все еще как-то неуверенно поглядывая на Золотова. — Забирай свою заразу, мы уйдем!       — Эта зараза внутри вас! Лес ее только проявил, и все тут. И нечего на меня валить свою беду! Ваша голова — ваша забота.       Баранов насупился, уперевшись взглядом в Марфу. А та в попытке сбежать от настойчивости направила ему в лицо луч фонаря.       — Ты у меня сейчас получишь! Ты приросла к земле. Тебе не страшно, что я тебя сейчас проучу, а?! — Макс дернулся вперед, но единственное, чего он достиг — упал лицом в мягкую землю.       — Макс!       Испуганный крик прозвучал прямо над ухом. Кирилл тут же метнулся к Баранову, подхватил под мышки и попытался поднять хотя бы на колени. Но не смог сдвинуть с места ни на миллиметр: поврежденная нога прочно приросла к земле. Баранов задергался, рвался и рвал, но корни были слишком упругие и влажные. Даже под углом — не трескались.       — Макс... — тише повторил Золотов и уже медленнее, бережнее помог Баранову выпрямиться, не дергая переродившуюся конечность. Он старался утешить; но в груди, Макс слышал, клокотала злоба — надсадное дыхание, громкое сердце.       — Все, к черту... — процедил наконец Кирилл. — Не трать силы. Она в любом случае будет переводить стрелки и орать как резаная. Поверь мне... Не договоримся. Да и она права в чем-то... — со смесью обреченности и разочарования вдруг выдохнул он.       — Это из-за меня, — досадливо пробормотал Баранов. — Какой я хороший человек, если тебя подставил… сам подставился…       Рука Золотова легла на плечо. А следом за ней — должны бы и слова утешения, но, что бы ни пытался сказать Кирилл, Ведьма победоносно заливалась то ли хохотом, то ли нечеловеческим воем. Под ее ликование Макс, как то обычно бывало, в расстроенных чувствах засунул руки в карманы. И вдруг чуть просиял, выудив зажигалку. Она была всегда с ним, счастливая трость.       — Я прирос! — обратился Баранов к Марфе, чтобы наконец забрать ее внимание — и угомонить. Золотов что-то зашипел сбоку, но снова не успел сказать.       — Я знаю! Все, все они, — болотная затворница обвела пальцем вокруг себя, — мои зрители, все они смотрят! Все они мои люди. И он тоже здесь останется, — булькнула со смехом Ведьма. — А ты даже в этом странный. Все от меня бегут, а ты — ко мне, ха!       Макс обвел взглядом поляну, словно начерченную циркулем. Четко по краю в ряд росли деревья. Страшно стало внутри. Похолодело. Он был не защитником, не протянутой рукой для страждущего. Он был еще одним экспонатом в коллекцию. Как и Кирилл.        — Беги тогда, — прошептал Баранов, повернувшись к другу и до треска сжимая кулак. — Я все равно уже не выберусь…       — И правда! — взвизгнула Марфа, вновь ослепив друзей лучом фонаря. Но даже он не смог пересилить огонь ярости, который уже распалился в темных глазах Золотова.       — Да замолчи ты наконец! — рявкнул тот на Ведьму, а после вцепился Баранову в плечи и крепко встряхнул. Одна ладонь его уже не могла согнуться, а два пальца неестественно выросли и искривились, подобно веткам. Только Кирилл словно не замечал. Так круто хмурил брови, что вмиг показался старше на лишний десяток лет. — Она в чем-то права. Лишь в том, что твоя голова — твоя забота. И моя, соответственно… Никого эта тварь насильно сюда не гнала. Ни нас, ни, бьюсь об заклад, даже их, — он обвел рукой деревья. — Мы сами пришли на свет. Сами ее пожалели. Сами ее закормили, хотя смотреть тошно было. Сами вызвались геройствовать, когда единственное, чего она требовала с самого начала… Да какая разница, чего она требовала? — Золотов стрельнул взглядом в Марфу. — Пускай сама и достает. А ты хороший человек, Макс. Просто не приноси себя в жертву. Не корми ее своей виной.       — Не приноси себя в жертву… — эхом повторил Макс.       Заскрипела кора, шаг за шагом прокладывая путь по телу. Громко зашепталась листва в прежде безветренной грудной полости леса. То ли это был сквозняк от поднимающегося урагана, то ли последний и поднимался из-за того, что костлявое чудовище наконец вздохнуло, накормленное достаточно. Но оно требовало еще, еще немного крови, еще чужих душевных сил. Ведьма победоносно хохотала, запрокинув голову к невидимому небу и захлебываясь от неопределенного восторга. Вдруг Макс почувствовал кое-что яснее мирового сквозняка. Пока живую плоть назойливо щипал холод металла.       — О, погоди.       Баранов выудил из кармана литое тельце ручной искры. Сбоку шевельнулся Золотов. Правой ладонью коснулся Максова плеча:       — Ты придумал что-то?       — Ой, ну и что ты сделаешь? — внезапно включилась Ведьма, вернув свое внимание друзьям. -— Подожжешь болото? — издевательски булькнула она.       Макс нахмурился, бегая взглядом вокруг. Жаль, лампы не оказалось рядом! Над головой что-то отчетливо хрустнуло, и камнем вниз ухнуло небольшое тело. Какая-то птица не справилась с потоками воздуха и разбилась об ствол. Смеющееся лицо Ведьмы вдруг приобрело ровно противоположное выражение. Она завыла, зарычала от боли потери, от горя, от несправедливости — все смешалось на ее идеально круглом бледном лице, как на тарелке с харчо. Это был любимый суп матери Кирилла, а Кирилл испытывал к нему такое же холодное отвращение, с каким смотрел теперь на пленницу леса.       — Птица! Птица умерла! — завопила очередной раз Марфа.        — То есть… то, что мы страдаем, тебя не волнует? — зарычал Макс, в голосе которого вдруг стали поблескивать стальные нотки.       — Ой, ну давайте еще сравним страдания! Это насколько надо быть слабым, чтобы этому завидовать, этого требовать?!       Кирилл моргнул. Он посмотрел на несчастную пернатую, потом на Марфу — и впервые молча отвернулся от нее, чтобы еще раз потрепать Баранова за плечо.       — Работает? — спросил Золотов, кивком указав на зажигалку.       Баранов щелкнул кремниевым колесиком. Она у него была бензиновая, считай винтажная. Заглушала треском даже бессмысленный актерский вой лесной надзирательницы.       — Работает, но не идет огонь, — подтвердил Макс и обратил взгляд на Кирилла, не поворачивая головы. — Ты еще можешь ходить. Точно не хочешь уйти?       — Не хочу, — твердо ответил тот. — Мы вместе ввязались. Вместе и выходить. Прости, Макс. Что раньше отговорить не пытался.       — Да и не отговорил бы, — криво усмехнулся Баранов, щелкнув зажигалкой еще раз. Вокруг сырое болото. И единственная сухая древесина была у Макса под пижамой.       Золотов, казалось, мгновенно все понял. Он дернулся, отвел взгляд — но, нахмурившись, только встал к Баранову ближе. Может, еще надеялся вытащить. А может, как-то иначе читал пленившую их страшную сказку.       — Слышь, Марфа! — окликнул Ведьму Баранов, и та сразу вся скривилась, заголосила, а искры легче полетели из-под запала. — Ты всего лишь потерявшаяся в лесу баба, которой лень жопу поднять, чтобы выйти!       — Что ты сказал?! — завопила она. — Я? Ты обо мне это?! Да из-за тебя я потом не смогу еще годы вставать! И это все ты виноват! Вы виноваты! Как они, вы все заслужили!       — Настолько лень, что она приросла! — еще сильнее повышал голос Макс, пытаясь переорать затворницу.       — И сама всех людей сожрала! — вторил Кирилл. Вместе они шумели так, что это Марфе приходилось защищаться, а не наоборот. — Тебе самой как, нормально в компании поленьев? Выдумывать, что дятел реально лично тебе отвечает? Ты вообще помнишь, как общение должно выглядеть?       — Да только я здесь и знаю, как должно общение выглядеть!        — Марфа! — выделил Баранов имя, и Ведьму вновь скрючило, затрясло, вывернуло. А зажигалка еще опаснее щелкала искрами. — Все знают, как тебя зовут и что за этим именем кроется! Жалкая. Трусливая. Глупая девка!       Ведьма орала, как обожженная, извиваясь на корнях, скворчала словно мясо на шпажке. Она злилась, и эта ярость иссушала воздух и землю. Настолько, что при следующем щелчке колесиком язычок пламени лизнул пространство перед Максом. Он отразился в темных глазах Золотова — и света стало втрое больше.       — И что ты сделаешь?! Здесь все еще болото! Все еще!       — Ни с тобой, ни с болотом я не смогу ничего сделать, — вздохнул Баранов, завороженно глядя на теплый желтый танцующий свет. — Но… С собой могу. Я еще не начал гнить, как ты. Не стал скользким и мерзким… Я отравлен. Но все еще могу сжечь то, что подарил тебе.       И тут Золотов протянул левую ладонь, уже покрывшуюся корой.        — Можем начать с меня. Рука совсем сухая… Не в воде, в отличие от ноги. Я помогу. Покажем Машке… в смысле Марфе, — хохотнул он, — фокус!       Макс с готовностью кивнул и поднес было к Кириллу огонек, но остановился. Рука задрожала, дыхание сорвалось, и в последний момент Баранов сдался напряжению, сбил пламя зажигалки.        — Нет, не могу, вдруг больно будет. У меня уже высоко по ноге поднялось. С меня и начнем.       Марфа скорчилась и завопила. Земля стала нетвердой, бугристой. Казалось, что ее поднимают корни, ползущие под ногами, словно черви под кожей. Сама же Ведьма извивалась не меньше: лоскутами поехала по ней Максова рубашка, вздувались вены, щеки, даже пальцы на руках. Растрепались свалявшиеся волосы во все стороны, будто ожидающие разряда антенны. Но Макс ухитрялся держать равновесие: и когда сердце леса неистово вопило в унисон женским крикам, и когда шелест над головой напряженно усиливался. Кирилл снова держал его за плечи, не позволяя завалиться даже на самых сильных толчках, давал опереться на себя. И вот хруст пижамной штанины завис в воздухе осязаемым росчерком. Стоило показаться одеревеневшему телу, как Баранов приблизил жаркий язычок огня к дереву.       — Нет! — встал со всех сторон дьявольский рев.        — Давай! — перебил Золотов и в очередной раз поймал Макса за шкирку, раскорячившись в самой надежной стойке, какая выдерживает и тряску в столичном метро без поручней.       Жар лизнул деревянную плоть, подпалил штанину, а после с яростью вцепился в деревянную ногу, словно та была пропитана бензином. Макс не чувствовал боли, но что-то шипело, что-то корчилось, бурлило, а в унисон ему кривилась и плавилась Марфа. Повисали тяжелые куски плоти над землей, цеплялись за вдруг ожившие корни.        — Нет! Зачем?! Зачем вы это?! Твари! Сволочи! Это вы во всем будете виноваты! Да мне вообще… вообще на вас все равно! И всегда было все равно!        — Кричи громче. Чтобы всем стало понятно, насколько тебе там все равно, — глухо рыкнул на Ведьму Кирилл.       Он не отходил от Макса, даже когда пламя набухло, расцвело пышным цветом, заплевалось искрами. Наоборот — потянулся рукой навстречу, ловя рыжие языки, словно шерсть дикого зверя, пока один, разыгравшись, не перепрыгнул на сучковатые пальцы. Золотов сперва вздрогнул, но вскоре просиял и с торжеством поднял полную огня ладонь.       — Смотри! Макс!       Баранов улыбнулся, как вдруг из пламени повалил черный плотный дым, окутывая ребят непроглядной стеной. Гарь настойчиво лезла в нос, в глаза, даже в уши, уплотняя пространство вокруг. Звуки больше не проникали сквозь огненную завесу снаружи: был только хруст пережевываемой плоти, гул собственного сердца, скрежет сжатой в кулаке зажигалки — только вздох, когда надломилось что-то в опоре Макса. И он опрокинулся назад, за спину, где должна была встретить его земля. Но он продолжил лететь — и когда заслезились глаза, и когда чернота полностью поглотила тело, и когда она пробралась в разум и выключила свет…       Интересно, то же ли самое чувствуют корни, когда их тянут наружу? Наружу. Из плоти.       — Пожар!       — Лес горит! Лесничего вызывайте!       — Ох, божечки, мальчики!       Открыв глаза, Макс увидел: бабушка Нора стенала над ним и размахивала платком, пытаясь остудить горящее лицо. Перед глазами, помимо испуганных лиц родственниц, простиралось мерцающее ночное небо. Под собой Баранов чувствовал земную твердь. Гравийку во всем ее великолепии.       — Как вы у леса оказались?!       — У леса?..       Макс, преодолевая бесконечную слабость, умудрился сесть. В кулаке все еще была заточена зажигалка. Медленно возвращались мысли. Марфа. Чаща леса… Кирилл… Нога… Нога?!       Баранов рванул взглядом вниз, к испачканным копотью конечностям, на которых висели опаленные пижамные штаны. Из зияющей дыры выглядывала его живая, обыкновенная человеческая плоть. Секундное ликование озарило разум под причитания бабушек, как Макс начал беспокойно оборачиваться в поисках Золотова.       Тот в смятении вертел головой рядом, задерживая фокус только на своей ладони и ноге Баранова. Наконец и в глаза ему посмотрел. Камень упал с души — они оба были целы. Но разве это сон? Рукав Кирилловой кофты тоже сгорел до середины предплечья, а высохшая болотная грязь и тина превратилась в корку на одежде…       — Нам придется серьезно поговорить дома, — тихо зашипела Авдотья Михайловна, вынырнув из-за плеча Баранова с другой стороны, но тут же сменила гнев на беспокойство. — Как только убедимся, что вы в порядке…       Мимо пробегали люди с ведрами воды, кто-то — с огнетушителем из машины, кто-то — со старыми одеялами или свертками песка. За спиной призывно завывали пожарные сирены, но Макс ничего не слышал за ухающим гулом сердца. Лес чернел на фоне занимающегося рассвета, как случайная клякса в тетради.       Порядок то был или нет, но вскоре пожар потушили. На указанном друзьями месте не нашли ни злополучной идеально круглой опушки, ни Ведьмы, ни ее останков. Даже причиной возгорания послужил лопнувший в сухостое аккумулятор фонаря, вопреки ожиданиям бабушек, да и Макса с Кириллом. Но ребята точно помнили, что болото влажно, плотоядно хлюпало под ногами каждую ночь, когда они возвращались. Помнили, как затхло дышал в лица лес. Может, потому что стояли они на пороге его утробы? Хватило бы шага, чтобы пропасть окончательно? А если меньше? А если одной мысли?       Утро принесло прохладное чувство облегчения после агонии истерии. Золотов уже за завтраком остервенело исписывал блокнот, будто боялся упустить хоть крупинку, и совсем изредка выныривал в реальность, чтобы глотнуть чаю. Бабушка Нора болтала по телефону, иногда залихватски хлестая Макса по спине полотенцем, а Авдотья Михайловна чинно вязала, раз за разом распуская один ряд и приговаривая, что все это от нервов.       — Ой, нет, не они лес попортили! Какой-то убогонькой оставил фонарь, он и лопнул. Ну да, шлялись там, хорошо, не угорели! Да все нормально, не переживайте. Вон, Золотце книгу писать собрался… Да, дружок-пирожок Макса! — воскликнула бабушка Нора перед тем, как вскоре повесить трубку.       Вновь небольно щелкнуло полотенце по ляжке, но Баранов не дрогнул. Взгляд сквозь плетеное кружево занавесок устремлялся в лес, который теперь навсегда останется живым. Он дышал. Звал. Шептал, и Макс морщился, пытаясь разобрать этот гул. Шевелил немыми губами, повторяя звуки, пока по затылку не прилетела затрещина от бабушки Норы.       — Успокоила я ваших родителей. Но чтобы впредь по лесу шлялись аккуратно! — пригрозила она крючковатым пальцем, усаживаясь на самый мягкий из стульев.       — Да мы честно не уходили вглубь... — жалобно оправдался Кирилл в который раз, вскинув голову.        Но как тут успокоишь уже разволновавшиеся сердца? Авдотья Михайловна словно и не слышала всех этих клятв, обращаясь к сестре:       — И все же не верю я в эту историю с фонарем. Максим с огнем доигрался. Ну, ты его лицо видела? А дальше что, курить начнет?       — Да не буду я курить, — уныло вздохнул Баранов. — И не я это… Это все Марфа. Это она все.       Бабушки переглянулись и состроили удивленные лица, но Макс не видел в них естественности. Насмешливо шелестел травой и листьями ветер за окном.       — Тогда, — поправилась бабушка Нора, — чтобы думали, прежде чем руку подавать бесноватым.       — Потому как их часть от соприкосновения останется в тебе надолго, — будто бы невзначай фыркнула Авдотья Михайловна.       Макс с Кириллом уставились на родственниц в немом ошеломлении. Баранов только глазами хлопал, переводя взгляд с одной бабушки на другую.       — То есть… — промямлил Макс.       — Да нет там никакой Марфы! — вскрикнула Нора и подпрыгнула с места, вооружившись полотенцем. — Совсем ополоумели! Это потому что спать надо и кушать нормально, а не шлятьси.       — Два здоровых лба, а суевериями бабкиными впечатлились! — важно поддакнула Авдотья Михайловна и постучала спицей по подлокотнику, как строгий судья — молотком.        Кирилл только рассмеялся и снова уткнулся в тетрадь, чтобы быстро нацарапать очередную заметку на полях.        Порядок то был или нет, но пустоты — долгое эхо выдернутых корней, в недрах которых особенно сильно тянет тоской по наполненности. Шепот леса слышался с тех пор даже в центральной камере бетонного сердца города.