Безумие в воздухе

— Мое почтение, — тихо здоровается Стервятник, присаживаясь на стул и расстегивая пуговицу пиджака. Валет молча кивает. Между ним и Лордом свободный стул, на который они мечут карты, позади них пристроился Генофонд, пытаясь заглянуть в карты Лорда. Если присмотреться, то можно увидеть, что присутствующие в зале занимаются своими делами или ведут шуршащие разговоры, не обращая никакого внимания на ораторское искусство преподавателей. У противоположной стены Табаки что-то увлечённо вливает в уши Сфинкса, пытаясь компенсировать размахом жестикуляции вынужденное снижение уровня громкости. Рядом дремлет Слепой в опасной близости от взлетающих рук Шакала. Чуть поодаль от них Курильщик сосредоточенно выводит в своём альбоме очередной шедевр. Крысы скучились группкой чуть впереди, почти незаметно передают друг другу бутылку, покачивая цветными головами в такт каждый своей музыке. Мертвеца Стервятник замечает не сразу, а только тогда, когда бутылочная очередь доходит до него. Он валяется на полу между рядами у ног Рыжего и распускает рваную бахрому на штанине вожака. В воздухе неуловимо витает запах сигарет. Странное всеобщее увлечение — приходить на собрания, на которых без опаски можно не присутствовать. Создавать иллюзию прилежания, даже не пытаясь слушать или сохранять тишину. Или делать вид, что веришь в это прилежание, вещая с кафедры информацию, которая нужна только бумажке, на которой была записана. — О чем мы слушаем сегодня? — интересуется Стервятник. — Кажется, что-то про успеваемость, — неуверенно отвечает Валет, не отрываясь от игры. — Что ж, весьма увлекательная тема, — взгляд Стервятника блуждает по залу, останавливаясь на первых рядах, где разместился воспитательский состав. Шериф ерзает на своём месте, словно из сиденья торчат гвозди. До конца не разберёшь, что его так напрягает: затянувшееся выступление Акулы или Крестная, восковой фигурой застывшая на соседнем стуле. Ящер и Гомер перешептываются с невероятно серьезными лицами. Душенька сотый раз за день обновляет помаду, уставившись в крошечное зеркальце, и что-то говорит Ральфу, не поворачивая головы. Тот не слушает, ни её, ни Акулу, только изредка кивает, сосредоточенно разглядывая носки своих ботинок. Стервятник долго рассматривает его профиль, непроизвольно облизывая пересохшие губы, и в какой-то момент Ральф оборачивается, как будто почувствовал на себе этот изучающий взгляд. Стервятник улыбается и вежливо склоняет голову. Ральф кивает в ответ и тоже улыбается. Как волк Красной Шапочке. Как паук попавшему в его сети мотыльку. Холодный пот бежит по спине Стервятника, и он пытается вспомнить, видел ли он раньше, как улыбается Чёрный Ральф.

***

После окончания спектакля прилежания и просвещения, удовлетворённый своими педагогическими достижениями, Акула отпускает всех участников, которые наперегонки спешат втиснуться в узкие двери и раствориться в коридорах. Стервятник подходит поприветствовать представителей четвёртой и задерживается поболтать с Табаки. Вести беседы с этим лохматым философом можно непозволительно долго, и от незапланированной ночевки в почти опустевшем зале Большую Птицу спасает звонок к ужину. Табаки откланивается и спешно удаляется. Сиденья медленно погружаются в предзакатный сумрак, Рыжий и Мертвец так и не двигаются с места, и Стервятник покидает помещение, притворяя за собой дверь. — Можно тебя на минутку, — Чёрный Ральф поджидает его у окна, присев на подоконник. Стервятник приближается, рассматривая золотые блики закатного солнца в чёрных волосах. Почему-то кажется, что они будут тёплые, если коснуться рукой. Ральф спрашивает его о третьей, какой-то праздный разговор, который Стервятник поддерживает только потому, что это позволяет стоять рядом и ощущать тепло чужого тела и пьянящий запах одеколона Чёрного Ральфа. Острый, пряный, с нотами кожи и мёда. На секунду Стервятник представляет Ральфа, наносящего этот аромат на себя после душа. Крошечные капли облачком окружают обнаженное тело и оседают на влажной коже. Стервятник закашливается, поперхнувшись собственным судорожным вдохом. — Ты в порядке? — рука в чёрной перчатке ложится на его плечо. Стервятник быстро кивает и оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что его неуемная фантазия не задела посторонних. В коридоре подозрительно пусто. Ральф продолжает свой монолог, но Стервятник уже не в состоянии сосредоточиться на словах, голова идёт кругом. Он не отрывается от лица Р Первого, рассматривая его темные глаза и хмурые брови, скользя взглядом по его губам. Наверное, что-то безумное витает в воздухе, иначе Стервятник не понимает, что заставляет его шагнуть навстречу Чёрному Ральфу и вцепиться пальцами в рубашку у него на груди. Ральф замолкает, и Стервятник, коснувшись ладонью небритой щеки, прижимается к нему всем телом и целует. Целует медленно, но настойчиво, горячо, пытаясь впитать в себя его запах. Закрывает глаза, ничего не видит и не слышит, только чувствует. Жар кожи через ткань рубашки, крепкие мускулы под пальцами, ошеломляющее биение сердца и руку на своём плече. Стервятник падает в бесконечную пропасть, оглушенный собственными чувствами и ощущениями, теряя связь с реальностью. Воздух заканчивается, и Стервятник отстраняется, тяжело дыша, за секунду до того, как в коридоре с грохотом появляются Лэри с Конем, опоздавшие на ужин. Стервятник замирает, провожая их взглядом. Осознание происходящего окатывает ледяной волной. — Прощу прощения, — выдавливает он, стараясь не смотреть на Ральфа, дрожащими пальцами заправляет прядь волос за ухо и бросается прочь торопливым шагом, насколько позволяет ноющая конечность. Стервятник влетает в пустующий Кофейник и, рухнув на стул, ложится грудью на барную стойку. В голове звенит адреналин, сердце вот-вот пробьёт грудную клетку. — Черт, черт, черт! — горячечно бормочет он. — Какого хрена я творю?! От осознания собственного сумасшедшего поступка лицо пылает, а внутренности скручиваются в тугой узел. Стервятник изможденно стонет и утыкается лицом в сгиб локтя. Пальцы горят, вспоминая прикосновения к чужой груди, мысли роем кружатся в голове. Что теперь делать? Представить, что ничего не было? Прикинуться пьяным? Скрываться от Ральфа до самого выпуска? Одна идея прекраснее другой и сулит Большой Птице безрадостное будущее. Стервятнику требуется немало времени, чтобы успокоиться и понять, что фантазия и планирование — сейчас не его сильные стороны. Вероятно, придётся полагаться на импровизацию, главное оттягивать этот момент как можно дольше. Сделать лицо кирпичом кажется хорошей идеей. Это, по крайней мере, у него всегда отлично получалось. Опустошенный отчаянными размышлениями, Стервятник поднимает голову и потирает затёкшую щеку. — Ну что, пришёл в себя? — раздаётся голос сзади, и Стервятник подпрыгивает на стуле. Он зажмуривает глаза. Во всей видимости, фокус с кирпичом уже не прокатит. Птица медленно поворачивается, чтобы увидеть Ральфа, стоящего в проходе с кривой ухмылкой. Как у волка. Или паука. — Как отойдёшь, приходи в мой кабинет, — бросает Ральф, поворачиваясь к выходу. — Зачем? — упавшим голосом уточняет Стервятник, особо, впрочем, не рассчитывая на ответ. — Затем, что коридор — не самое лучшее место для поцелуев.