Охота на ведьм, охота на ведьм...

Это наш театр, и наша пьеса, Жуткий смех как первый, черная Месса... Смех. Смех звонкий, чистый, переливами игривых серебряных колокольчиков сквозь черные стволы елей заколдованного леса. Словно... мелодия бронзовых пружинок, послушных золотых шестеренок, поющих из тесного мирка музыкальной шкатулки. Музыкальной шкатулки, что играет сама по себе... И правда жутко. Заросший мхом древний деревянный домик в сырой синей чаще, дурман обволакивающего дыма ночного цветка, голубые вспышки заблудших душ - по извилистой тропинке и до самых дверей. Мертвая трава касается ледяными потухшими пальцами, смазывая искристые осколки темной росы - словно вдруг и на самом деле становится больно, словно и на самом деле впиваются в кожу раскаленные лезвия оскверненного стекла. Таинственное мерцание тумана, чарующая сырость проклятой земли и до дрожи хрупких сплетений души пробирающий липкий трепет. Водой из лесного ручья по невесомым нитям пульсирующего сердца, морозными струями в самое естество - заберет, заберет, колдовство заберет тебя. И на ветхой полке, заплесневевшей уютной влагой под тиканьем тихого времени, за юркими блестками магической пыли - шкатулка, музыкальная шкатулка, та, та самая, чей яркий смех нежным перезвоном отдается в пульсирующем сознании. В темноте спокойного одиночества, зовущим эхом от мягких стен, единственный отзвук детского ведьминого пения - завлекает, манит, искушает... Жутко. Прекрасно. А внутри - ведьмин мешочек... Ступи за порог - и не выйти, и не выйдешь обратно - колдовство не пустит.

***

Дазай знал, что попался в тонкие путы ведьмы. Невидимая леска врезалась до крови, душила неограненным алмазом острой нити, и выбраться из опасной паутины существа потустороннего было уже невозможно. Стоило только дернуть по натянутой струне жемчужного узла - туго стягивались на шее незримые цепи, дрожа дымовыми отблесками проклятья, и затихала взволнованная душа пойманного. Легкое колыхание черного шелка за мохнатыми ветвями шелестящих лиственниц, дразнящий смешок, едва уловимый шепот плавных шагов - зов ведьмы, до трепетного ужаса влекущий вслед за собой. Звон платиновых колокольчиков - справа, слева, над головой, отовсюду. Чтобы запутать, чтобы сбить с толку, чтобы отвести от истины. И не поддаться - теперь, сейчас, уже - невозможно, невозможно, невозможно. Осаму бежал. Не прочь, не в испуге - бежал вперед, вперед, под дикий стук распаленного сердца, с одной только мыслью - достичь, догнать, прикоснуться. Мелькали воздушные складки прозрачной накидки - вдалеке, не вдалеке, и как понять сквозь одуряющие чары темной сомнии. Сколько еще нестись за недоступным, сколько сил отдать проклятому лесу - и непонятно даже. Заплетались ноги, ледяными всплесками отдавались тяжелые шлепки по мертвому ручью, кровавым хрипом срывалось с губ рваное дыхание - нет больше мощи. Дазай безвольно рухнул на колени, хватаясь рукой за шершавый ствол холодной синей ели. Душистые острые иглы впивались в израненные ладони, липко мазала по пальцам чистым кристаллом янтарная смола, и до крупицы высасывала остатки энергии из остывающего тела черная кора. Мутная ночь в глазах, изнеможенная усталость, больной покой измученной души. Не взвивался больше подол ведьминого шелка впереди - лишь смех, смех, далекий тихий смех... В запутанных корнях, под пуховым слоем седой паутины - колдовской тайник. Кошачий череп, мех волчьей шерсти и перевязанный темным волосом пучок черной смородины. Яд в сухих ягодах... Над головой - стук деревянных бусин на ветру. Вороньи перья проклятого ловца снов, лукавые плетения оскверненной пряжи, перезвон капель хрусталя в крыльях падшего ангела. Попался в ловушку, как сновидение - не выбраться, и не выбраться из прочной сетки дьявольского сапфира. Теплая ухмылка над самым ухом - Дазай отпрянул от неожиданности. Так бесшумно, абсолютно бесшумно, когда и как?.. Обманчивая невинная улыбка, нежная игривость в переливающемся взгляде, а что на самом деле под эфиром сознания - и не понять, и не прочесть, и никогда и никому. Ведьма, ведьма, мальчик-ведьма, как же сильны, как сильны его чары... Осаму - всего лишь игрушка? Нет, большее, нечто большее - вещь с более весомым предназначением. Но какая ему разница, если мальчик, его мальчик здесь, с ним, совсем рядом?.. Ацуши позволял прикасаться - лишь подушечками пальцев, бережно и нежно. Улыбался, подставляя под ласки шейку, довольно мурлыкал, ластясь к дрожащим ладоням, но стоило только переступить грань дозволенного... - Много себе позволяешь, - хихикнул Ацуши, в мгновении отскакивая от трясущихся в непорочном желании рук. - Но... пожалуйста... - Осаму не мог скрыть растерянное отчаяние в собственном голосе. Как же, как так? Бежать за ним, получить желаемое, и снова остаться ни с чем? Не убивай, не убивай меня, прошу... - Могу стать твоим, если хочешь, - и вновь блестки невинного детского озорства во взгляде, словно Ацуши говорил о вещах, незначительных настолько, что и капли серьезности они не стоили. - Но за это... придется заплатить. - Я... Все, что угодно... - сбивчиво пролепетал Дазай, не в силах отвести глаз. Как зачарованный, словно зачарованный, он и есть зачарованный... - Всего не надо, - засмеялся Ацуши, вновь приближаясь. - Только-то... свою душу. - Непонятными искорками, таинственной улыбкой - мягко, близко, лицом к лицу, губами касаясь губ и приятно опаляя теплым дыханием щеку. - Все, что угодно... Прижать к себе, под тихую усмешку, сквозь трепетное счастье, не замечая даже тягучей черни, медленно заполняющей проданное естество... За мнимую любовь, себя - и дьяволу?.. В падлах громкий смех, вновь оживут увядшие розы...

***

Куклы Вуду, пентаграммы, смертельные зелья, Наслать в ваш дом страданий - в этом их развлечение. И нет спасенья, они одни из воплощений зла, Ждет часа своего фигура с головой козла... И крики, громовые визги, хаос звуков греховных развлечений. Черная месса - ликуют отвергнутые, встречают приход Темного Господина порочные души. Испачканные, грязные, мерзкие, склизкие - перемешиваясь, слипаясь в восхищенном вое, блестя выпотрошенным дегтем собственной отвратности, вязко растекаясь тягучей тиной по мертвой земле. Мальчик-ведьма - сама чернь... Зачем Осаму правда? Она ему не нужна. Все, что ему нужно - лишь обнаженное хрупкое тело напротив. Все, все, целиком принадлежит ему - такое лакомое наслаждение, и всего только за испорченную душонку... Ха-ха, как низко ты ценишь себя, милый, милый мальчик-ведьма! Нежный податливый изгиб, трепещущий в жаркой грубой страсти связанных путами Договора рук. Терзать дико и буйно, без единого контроля - все разрешено, все, все, все!.. Кусать, слизывать яркую кровь, сжимать вспотевшими пальцами, тесно вонзаться плотью в плоть, упиваясь кричащими стонами - оргия черного обряда, как много, как много ненужной массы вокруг. И потому - лишь крепче сдавить в звериных объятиях, животным инстинктом рычать на каждого, кто позарится на присвоенное, прижимать, прижимать к себе, так беспомощно нуждаясь в равнодушном тепле каждую минуту, каждую секунду, каждое мгновение, каждую вечность... Сливаться, сливаться с безумием прихода Сатаны, уже безвозвратно и необратимо. Под взвившейся крик брызнуть спермой на оскверненный крест, пролить густую кровь разорванной жилы - подписан Договор... Пустые черные глаза напротив - безудержная похоть, исполнение желаний, и не будет обратного пути. Кровь, кровь, повсюду льется кровь. Ждем следующего года, это повторится вновь... Я... люблю тебя, мальчик-ведьма. Я так долго искал тебя. И не нужна мне душа без тебя. Пускай ты даже и само зло...