Последняя попытка

      Джушимацу уходит, взвалив на плечо мешок с чем-то, что ему дали родители, некоторыми его собственными вещами и небольшой, мягкой игрушкой в виде кошки, подаренной Ичимацу, сделанной им же. Сам же кошатник стоит в коридоре вместе с родителями, слегка махая братику на прощание. Ещё одним иждивенцем на шее у родителей стало меньше. Теперь их только двое. Ичимацу и тот, кто последнее время практически не выходит из комнаты, почти-что не разговаривая и ни разу не проводив ни одного из братьев. В голове у четвёртого из шестерняшек невольно проскальзывает вопрос: "если бы уходил я, он бы вышел?".       Не произнеся ни слова, они расходятся. Родители на кухню, он к лестнице, ведущей на второй этаж. В доме тихо, слишком тихо для этого места. Если бы Ичимацу до этого дня кто-нибудь сказал, что тишина будет его угнетать, он бы рассмеялся тому в лицо. А скрип половиц под ногами только усиливает ощущение одиночества. Ичимацу всегда боялся остаться абсолютно один.       Со скрежетом, парень в фиолетовой толстовке отодвигает сёдзи. Он никогда раньше не замечал насколько старым и скрипучим стал этот дом. Комната освещается лишь тусклым утренним светом, то там то тут валяются пустые и полупустые упаковки из-под различной еды, в комнате витает стойкий запах чего-то подгнивающего. А по середине всей этой помойки, повернувшись спиной ко входу в комнату, возлежит виновник всей этой грязи. Тот из-за кого Ичимацу всё ещё здесь.       Услышав приближающееся к комнате шарканье, а затем и открывающуюся дверь, Осомацу напрягся. Ему не нужно смотреть, чтобы понять кто это. Он приходит каждый день с начала его отрешения от окружающей действительности. Хриплое и тихое "Осомацу" заставляет парня в красной толстовке вздрогнуть и слегка сжаться. В голосе не слышится злости или раздражения, лишь гнетущая тоска. Осомацу предпочёл бы чтоб он злился.       Неожиданно в голову старшего, как пуля, прилетает мысль. Они дома совершенно одни, ну не считая никогда ничего не замечающих родителей. Он прекрасно помнит чем заканчивались подобные, довольно редко выпадающие случаи до всей этой галиматьи. В Осомацу просыпается призрачная, ели заметная, но такая желанная надежда. Может всё будет также, как тогда. Всё что угодно было бы лучше, чем очередная попытка его брата привести того в чувства. Осомацу терпеть не может когда ему указывают на ошибки, особенно когда он и сам знает, что напортачил.       Но Ичимацу лишь громко, устало вздыхает, захлопывает сёдзи и садится возле неё, прижав ноги к груди, вперив свой привычный, полуприкрытый взгляд в спину своего тайного любовника. Осомацу прислушивается, ожидая дальнейших действий, попутно окончательно уничтожая и так уже потухший огонёк надежды. А Ичимацу просто смотрит, отчаянно пытаясь придумать, что ещё сделать. За эти дни он перепробовал всё, что только приходило ему в голову. Кричал, просил, даже пытался быть милым и мягким, ну насколько это вообще возможно в его случае. Бесполезно. Всё бесполезно! Единственная реакция от Осомацу, которой ему удалось добиться это раздраженный, усталый стон, граничащий с рычанием. Ичимацу издаёт точно такой же стон и до боли зажмуривает глаза. Зачем он вообще пытается? Он не может, как Карамацу, говорить по душам, принося успокоение собеседнику. Не может, как Джушимацу, наполнить сердце любого радостью одним своим присутствием. Не может, как Тодомацу или Чоромацу, ясно и доходчиво объяснить что собеседник сделал не так, поставив того на место, пусть зачастую и весьма в грубой форме. Из всех братьев он меньше всего подходит для подобных ситуаций. Что он может сделать, даже если и понимает его чувства? Отлично зная своего старшего брата, Ичимацу не удивлён, что происходящее возымело на него такой сильный эффект. Удивительно что сам Ичимацу всё ещё в порядке.       Любитель кошек отчётливо понимает, если бы не их тайная связь, он бы не решился и пытаться.       Сидящий наконец-то открывает глаза, лениво пробегая взглядом по лежащему перед ним парню. Осомацу давно не мылся, он конечно всегда был неряшлив, но такого себе не позволял. Будто забил совсем на всё кроме самобичевания. На шее у него красуется довольно большой фиолетовый, как любимый цвет Ичимацу, синяк. Дело рук Карамацу. Кошатник ещё никогда не видел второго по старшинству брата таким злым, как когда тот увидел расплывающийся фингал на лице Тотти. Даже в самый первый день, когда они праздновали подъём Чоромацу по социальной лестнице, он так не злился. На памяти Ичимацу, это первый раз, когда Карамацу самолично кого-то избил. Четвёртый из братьев тогда ещё подумал "а может он с Осомацу не единственные геи инцестники в этой семье?". В любом случае, Ичимацу никогда не простит себя за трусость, помешавшую ему тогда хотя бы попытаться вмешаться в это избиение. А Осомацу, в свою очередь, никогда себя не простит за тот фингал у младшего.       Просидев так в тишине, перебиваемой лишь иногда слышимым дыханием близнецов, Ичимацу медленно, немного кряхтя, как старый дряхлый дед, поднялся на ноги и своей обычной шаркающей походкой направился к брату, не отрывая от того пристального взгляда. Уже успевший расслабиться, но так и не забывший о присутствии брата, Осомацу вновь напрягся. В голове любителя красного загорается ещё одна наивная надежда "может Ичимацу, как в первый день всей этой галимотьи с отъездом Чоромацу, просто ляжет рядом, обнимет со спины и успокаивающе уткнётся мне в шею?". Это был самый интимный момент, произошедший между ними за последнее время и, пожалуй, самый нежный за всю их прошедшую жизнь. Но Ичимацу просто стоит, абсолютно не шевелясь, не издавая ни звука. Надежда в груди Осомацу в очередной раз погасла, оставив вместо себя неприятную горечь.       Спустя примерно минуту этой немой сцены, Осомацу решается украдкой взглянуть на стоящего над ним брата, стараясь сделать это как можно незаметней. Слегка повернув голову, он посмотрел на него сквозь опущенную на глаза чёлку и в следующую же секунду резко опустил голову обратно, да так, что по комнате раздаётся звук удара об пол. Пусть и не громкий, но всё же звук. Осомацу цокает, понимая, что это уж точно не укрылось от внимания его Ичимацу.       Во взгляде своего младшего брата он увидел то, что хотел видеть меньше всего. Жалость. Ичимацу жалел его. Осомацу не хотел, чтоб его жалели, только не сейчас.       — Осомацу, — слышится тихий вопрошающий голос, в котором, тем ни менее, есть и еле заметное волнение. Ну да, наивно было полагать, что Ичимацу может ничего не заметить.       — Осомацу! — теперь уже громче, рассерженным голосом, хотя любой бы понял, что это напускное, сопровождая это лёгким толчком ногой в спину. Вероятно, это планировалось как пинок, но на деле больше похоже на котёнка, касающегося тебя лапкой в попытке привлечь к себе внимание.       В Осомацу постепенно зарождаются семена раздражения, распространяясь по всему телу, заставляя до боли сжать руку, впившись ногтями в ладонь. Почему Чоромацу нашёл место в жизни и съехал раньше него, старшего? Почему остальные тоже решили свалить, бросив его и Ичимацу? Почему, чёрт возьми, его любимый брат всё никак не поймёт, что ему сейчас нужно? И почему он сам такой эгоистичный идиот? Осомацу злится, эмоции, скопившиеся за эти дни, рвутся наружу, желая извергнуться гневной тирадой. Но он молчит. Он не должен. Не должен в очередной раз выплёскивать свою обиду. Только не на него.       А Ичимацу просто смотрит, так и не решив, что теперь делать, и всё видит. И сжатые в кулаки руки, и расползающиеся в оскале губы, которые тот явно пытается подавить, и лёгкую дрожь, пробивающую тело брата. Осомацу злится. На него? Ичимацу считает, что да. Парень в фиолетовом больно, до крови закусывает нижнюю губу, в груди мерзкой колючей проволокой расползается отчаяние. Почему у него не получается помочь любимому человеку? Почему он такой бесполезный? Почему он такой мусор?       Ичимацу отворачивается и, гораздо более медленно и тихо, чем обычно, направляется к выходу из комнаты. Отодвигает эту проклятущую скрипучую сёдзи, оставляя старшего в одиночестве. Ичимацу сдался.       Успокоившись, днём того же дня Ичимацу удастся подловить своего любимого брата вне оккупированной им комнаты, редкое явление в последнее время. Он поставит на стол тарелку с имагаваяки, купленными родителями, и начнёт есть, совершенно не надеясь, что брат присоединиться, хотя в итоге оставит большую часть ему. Осомацу их очень любит. Всё это недопрощание лишь для одного, чтобы рассказать старшему брату, что он тоже уходит. В сердце Осомацу что-то больно кольнёт, но он так и продолжит делать вид, будто его здесь и нет. Это ещё никогда не было настолько трудным.       Возможно Осомацу снизойдёт и выйдет проводить своего любовника. Ичимацу хочет, чтобы он его проводил.       Этой ночью четвёртый из братьев Мацуно, впервые за долгое время, будет плакать, лёжа на непривычно холодном и просторном футоне. Абсолютно один.       На следующее утро Ичимацу покинет родительский дом, как и большая часть его братьев. Осомацу так и не выйдет его проводить.