Октябрь

Я родом из небольшого городка в Воронежской области под названием Эртиль, население которого едва перевалило за десять тысяч человек. Городок вымирает. Все, что все еще удерживает его на плаву и придает ему статус города, — это сахарный завод, на который работают все горожане. Неудивительно, что после одиннадцатого класса я тут же перебрался в город покрупнее и поперспективнее. Как-то не прельщало отработать всю жизнь на заводе, как мой отец и дед. Но, несмотря на все вышеперечисленное, я люблю Эртиль. При его упоминании становится тепло на душе. Вспоминается и небольшой парк под названием «Первомайский», и луг за домом, а также моя бабушка — Зинаида Ивановна. Никогда не думал, что это имя у меня будет вызывать боль. Двадцать второе октября навсегда перевернуло мою жизнь. Теперь октябрь никогда не будет у меня ассоциироваться с бабьим летом. Отныне это месяц скорби. Я не успел на похороны бабушки, но прибыл на поминки. Выйдя на остановке около сахарного завода, направился по знакомой дороге. В нос тут же ударил запах свеклы. Как только я почувствовал его, сразу понял: я дома. Если бы кто знал, как меня раздражал этот запах раньше. А сейчас… Сейчас я вдыхал его, как аромат самой желанной женщины. Нв разбитой дороге были разбросаны пожухлые опавшие листья, а между ними металлом поблескивали гвоздики. По ним даже ещё не проехала ни одна машина. Лежали себе нетронутые. Я замер напротив голубых ворот, не в силах открыть незапертую калитку. Меня тут же учуяла Лайка и затявкала. Больше тянуть было нельзя. — Предательница, — ласково почесал я за ухом старую псину. Недалеко она ушла от своей умершей хозяйки. Вот и шерсть уже седеть начала. Да и глаза практически ослепли. Непослушные ноги не хотели идти. Подкашивались. И я невольно останавливался, оглядываясь вокруг. Как же много хранит воспоминаний этот участок! Эта яблоня, эти ульи, эта небольшая горка. Все… Я так и не смог войти внутрь. Остановился у порога, чтобы закурить. Сперва одну, затем еще парочку сигарет. Послышались голоса. Вскоре вышли пара мужчин, среди которых, кроме дяди, я никого не знал. Только видел несколько раз. На поминках да и на свадьбе… От этой мысли я усмехнулся. Вот живешь и даже не знаешь о таком количестве родственников. А узнаешь об их существовании только на самом счастливом или же, наоборот, на грустном мероприятии. — Рад вас видеть. Жаль, что встретились при таких обстоятельствах. Павел. — Я протянул руку для приветствия. Ее тут же пожали в ответ. А затем отвесили хороший такой подзатыльник. — Ха, я тебя с пеленок знаю! А он тут представляться вздумал, словно не родной. Что, узнала голова? По лицу вижу, узнала. А как мог забыть. Мы-то с твоим дядькой рыбалке учили только так. — Да, простите, дядя Степа. Ваш подзатыльник освежил память, — усмехнулся я. Затем наведались воспоминания о той самой рыбалке и словах — «А как же без подзатыльников этого балбеса можно научить мужскому делу?». Вспомнились и посадки, которые находились за водохранилищем. В них, расположившись в тенечке, мама и бабушка любили потрещать да и сыграть пару коночков в дурака. Улыбка тут же покинула мое лицо. — А, да… Ты это, входи. Мать-то твоя уже тебя заждалась. — Дядя похлопал по плечу и протолкнул в дом. — Ты это, зажигалку оставь. Я выполнил просьбу и вошел в дом. Однако, несмотря на освежающий память подзатыльник, других присутствующих здесь людей, кроме дяди Степы и дяди, я не узнал. Видимо, мое представление было бы нелишним. Стоило все-таки познакомиться, если это так можно назвать. Но дальше веранды я не продвинулся. Вся она была увешана рыбой. Теперь к уже привычному запаху сахара прибавился сушеный окунь. Трудно человеку, не встречавшему подобную смесь, ее прочувствовать. Но вот запах носков с примесью гари, полагаю, представить можно. Дядя не меняется. Я постучался по привычке. Вошел. В глубине дома слышались голоса. Так непривычно. Всю эстетику дома нарушают. Этот дом никогда не подвергался такому шуму, а если тот и был, то бабушка всегда переносила его на улицу, чтобы потом в дом оставалось только заползать без сил. — О, дорогой, ты вернулся. — Мама тут же подлетела и обняла меня одной рукой. В другой она держала пустую тарелку со следами картошки. — Запозднился. Ох, запозднился. Когда надо было приехать? А ты… дела, то-се… На такое ими надо жертвовать. Давненько не слышал нотаций мамы. Как всегда, с порогу. А затем она, как всегда, послала меня на кухню, сразу окуная с головой в поручения. Картошка, котлеты. А как же ты мог не съесть поминальную кутью! Надо это исправить. К родственникам в зал я уже зашел с двумя ложками и тарелкой, наполненной картошкой. Не забыл и про котлеты. — Пашка. Давненько тебя не видел, — встал из-за стола брат бабушки. Его глаза давно уже потеряли цвет: сосуды в них полопались, из-за чего белки приобрели красноватый оттенок. Но они по-прежнему излучали доброту и заботу. Он натянуто улыбнулся, морщин на его лице прибавилось. — Проходи, присаживайся. Дай мне эти тарелки. Не успел паренек войти, как Дашка его уже нагрузила. — Кто его нагрузил, Дядя Коля? — Мама вошла в комнату, поставила на стол компот и села неподалеку. Разговор за столом не шел, что, в принципе, было понятно. Кратко и с некоторой неохотой родственники обменивались новостями. Атмосфера была той еще. Лишь мелкие ей были не подвержены. Гонялись туда-сюда. Их, конечно, пытались приструнить и объяснить всю ситуацию. Да разве этих непосед можно усадить? — Зинаида была хорошим человеком. До конца не тушила огонек в сердце. С детства еще. Она что-то натворит, а влетает мне. Я ж старшим был. Не уследил… — Дядя Коля поднял бокал. — Вечная память. Не чокаясь. Все тут же опустошили свои бокалы. — Мам, мам. А почему не чокнулись? Всегда чокались… Я этого так ждала. А уже какой раз… и «чока» нет. — Вероника расстроено скорчила рожицу и отодвинула свой бокал с соком. — Доченька, дорогая. Это не праздник. Здесь не чокаются. Вот будет праздник, тогда да… а сейчас нельзя… Мероприятие долго не продлилось. Вскоре после моего прибытия все уже начали расходиться. Перед уходом всем вручили по ложке и попрощались. А мы с мамой и дядей остались прибираться за гостями. Уборка долго не продлилась. Мама с дядей Славой удалились на кухню. Им было что обсудить за стопкой. Я же начал бесцельно бродить по дому. Все зеркала завешаны. Много фотографий убрано. Несмотря на то, что так положено, как же меня это раздражает! Бабушка всегда говорила, что дом может рассказать больше о человеке, чем его хозяин способен поведать сам, и я полностью с ней согласен. И сейчас, в этот траурный день, в доме свой бабушки, я уверен в истинности этого высказывания как никогда. Ее нет. Но запах старины царит тут. До конца своей жизни она любила читать, и сейчас на ее прикроватной тумбе в компании с ее очками лежит старый сборник стихов поэтессы Анны Ахматовой с пожелтевшими страницами. Она ее обожала. Особенно стихотворение «Не с теми я, кто бросил землю…», с которым она проводила параллели. Бабушка презирала тех, кто покидал Россию, тогда еще СССР, в трудное время. Она не понимала людей, которые могут бросить родную мать в тяжелое время. Да… Бабушка обожала Ахматову. Ведь недаром весь шкаф забит ее сочинениями. Даже в последние дни жизни она пролистывала сборник. — Пашечка… — Мама постучала об косяк. — Бабушка говорила что-то про почту. Точно не поняла. Но подумала, что тебе стоит знать. Может, поймешь… Мы с дядей спать пойдем… и ты тоже не броди. Ложись. Время позднее. Да и день тяжелый. Поспи. — Да, мам, спасибо. Я еще чуть-чуть… Чуть-чуть… Почта! Как же я мог забыть… Почта. Как только мама ушла спать, я тут же ринулся к почтовому ящику за калиткой. Лайка сразу меня заприметила, но, в силу своего почтенного возраста, только повела ухом. Я открыл голубой ящичек, с которого в некоторых местах начала слезать краска. Ключ. Как я мог забыть… Но сил, да и терпения, возвращаться в дом не было. Сломал замок. Завтра новый куплю. Этот все равно уже ни на что не годится. Из него вывалилось незапечатанное письмо… Бабушка… Я сел на землю, оперевшись о калитку, и начал читать… «Дорогому внуку. Пашечка, думаю, ты уже понял, что последние письма пишу не я, а волонтерка. Я ей за это очень благодарна. Надеюсь, ты не сильно расстроен, ведь тебе так нравился мой почерк. Паша. К сожалению, наша переписка, которая длится уже как пятнадцать лет, подходит к концу. Ты уже вырос, такой большой стал. Меня головы на три выше. Твоя бабушка уже вниз тянется, а не вверх, как ты. Время, оно такое противное, никого не щадит. В зеркало на меня смотрит такое сморщившееся лицо, что мурашки по коже пробегают. Неужели эта сушенная слива — я? Мог бы сказать. Паша… Пашечка, ты не думай, что у тебя много времени. Его всегда мало. Для всего мало. И когда ты будешь настолько же стар, как я, ты это поймешь. Силы уже будут не те. Тебе так захочется снова совершить что-то, что встрепенет твою душу. Но тело будет подводить разум. Все мы молоды в душе. Но ты не думай, что старым быть плохо. Каждый возраст по-своему прекрасен. Когда ты был маленький, тебе очень нравились одуванчики, которые росли около ульев. Из-за них ты пережил немало атак этих полосатых. Но любопытство и любовь к тем цветам были сильнее, так пусть эти два чувства тебя не покидают. Когда подрос, тебе начали нравиться книги. Не меняй их на их электронные подделки. Шершавость, запах, заметки и согнутые уголки они тебе не заменят. Когда будешь стар и уже не сможешь так свободно перемещаться, эти друзья всегда будут тебя ждать на прикроватной тумбе и перенесут тебя куда только захочешь. Время от времени возвращайся к старым друзьям, смотри заметки, которые ты делал раньше. Не читай хорошую книгу один раз. Ее надо перечитывать. Ты же не удовлетворишься одной встречей с человеком? За одну встречу ты не сможешь узнать его. Нужно возвращаться и узнавать что-то новое. В одиннадцать лет тебе понравилась девочка Оля с улицы Ленина. Тебе так нравились ее зеленые глаза. Не забывай их. А в ворчливом почтальоне тебе нравились усы и его байки. Хотя я этого Печкина с трудом терпела. Но тебе он нравился. Оставайся таким же. Находи в людях что-то хорошее и люби это в них. Не забывай наслаждаться обычными вещами. Пусть они кажутся незначительными, а в какие-то моменты ненужными. Но не забывай их. Ни про завтрак, ни про неженье в ванной, ни про прогулку с друзьями, ни про лишний час сна в выходной, ни про венок из одуванчиков, ни про хорошею книгу… Ни про что не забывай. Умей наслаждаться моментами. Они самые важные. Я хотела бы столько сказать, но письмо стоит заканчивать. Я хранила все твои письма, которые ты мне когда-либо писал. Начиная с шести лет и до сегодняшнего момента. Ты их сможешь отыскать под моей кроватью, в коробках. Они твои. Делай то, что посчитаешь нужным. Не дай своей матери отправить в библиотеку или на свалку мои книги. Забери их. Друзей не бросают. Я люблю тебя, мой любимый внук. Будь счастлив. Живи и наслаждайся всеми моментами. Дорожи ими. Пока они не стали воспоминаниями.

Твоя бабушка»

Когда я закончил читать это письмо, начало светать. На небе не было ни облачка, а так хотелось, чтобы полил дождь. Но его не было. И нечему было скрыть мои слезы. Я закурил… В голове проносилось столько воспоминаний, о которых я раньше даже не думал. Мне казались они незначительными. Самые простые вещи. А сейчас… я бы все отдал, чтобы сидеть на табурете на кухне и смотреть на спину бабушки, которая готовит блинчики и читает стихи Ахматовой.