it's not u it's me

— Блять. Донхёк вляпывается рукой во что-то мерзко липкое и влажное, когда Марк валит его на пол — спина соприкасается с холодным линолеумом следом и Донхёк стискивает зубы, чтобы не застонать болезненно. У Марка в этот раз ухмылка мерзотная, такая обычно у самого Донхёка на губах, когда хочет Марка подъебнуть или просто доебаться, но сейчас. Сейчас доёбывается Марк. Весь смысл в том, что Донхёк не уступает. Он скалится и щипает старшего за бок, прежде чем потянуть его толстовку наверх; пальцами пробегается по рёбрам тут же; смуглая кожа будто плавится под легкими прикосновениями, а сам Марк только смотрит чуть свысока. Чего-то выжидает. Наверняка того момента, когда Донхёк снова начнёт возмущаться, откидывая одежду в сторону; когда Донхёк начнёт отпускать всякие шуточки на тему того, что Марк даже злиться нормально не умеет. Бесячая сука, да и только. — Мне заебалось каждый раз вляпываться во что-то, хён, — Донхёк подносит запачканную ладонь к носу, вдыхая сладкий запах, а потом проходится кончиком языка по коже. Марк дотошно развязывает верёвочки на собственных спортивных штанах. — Кола, отлично. — Я пил пиво. Донхёку становится весело — он хихикает тихо, пока рука Марка расстёгивает его джинсы и пробирается под ткань, а прохладные пальцы сжимают член; настрой совершенно не тот, что нужен. Донхёк считает, что Марк не достаточно разозлился, а потому мажет испачканной ладонью по голому плечу и ведёт к шее, хватая старшего за загривок. Марк поднимает взгляд на младшего, потихоньку двигая рукой. — Ты такой нелепый, хён. Словно плевок в лицо. Короткий смешок сменяется стоном, когда Марк поворачивает голову и кусает чужое запястье. На губах тут же расцветает самодовольная ухмылка, как на коже — краснеющий след от зубов; Донхёк пинается в отместку до ответного стона старшего и приподнимается на локтях. Марк не торопит его и не говорит ничего; сам Донхёк сдергивает чужие спортивки на бёдра и придвигается ближе — губами мажет по всей длине члена, потому что да, у Марка Ли стоит даже от одного вида Донхёка под ним. Донхёку это если не льстит, то хотя бы просто очень очень радует и разжигает интерес. Марк зарывается в чужие чуть отросшие волосы пальцами и сжимает не столько привычно, сколько вынужденно и сам двигает бёдрами, когда головка ложится на чужой язык. Донхёк настолько смел, что смотрит снизу вверх и упивается маленькой властью, что имеет над Марком прямо сейчас, и в наглую хватается рукой за чужое бедро — той самой, испачканной в разлитой по полу коле, рукой. Донхёк знает, как Марк это ненавидит. Он двигает головой лениво и морщится, когда его отстраняют, оттягивая за волосы — Марк толкает его в плечо и Донхёк снова встречается спиной с полом, потому что это уже то, к чему он привык. Не то чтобы особо счастлив, но иметь серьёзные привычки — считается одним из этапов взросления. Узкие джинсы слетают намного быстрее обычного, а сам Донхёк рассыпается в стоне и жмурится; в Марке — две банки пива и проснувшаяся резкость; в Донхёке — два пальца Марка и не засыпающий сучизм. Донхёк шипит и стискивает зубы вновь, когда Марк бьёт его ладонью по бедру — эй, я же даже не выебывался сейчас, к чему это всё? К тому, что достаточно одного существования Донхёка, чтобы вывести Марка из себя. Он дёргается и играет желваками — неприятно; потом пальцы резко вынимают и в зажмуренные глаза летит фраза о заранее знал. Конечно, Донхёк целенаправленно шёл за тем, что сейчас и происходит. Конечно, он заранее знал. Марк кое-как сплёвывает на ладонь и размазывает вязкую слюну по члену, а Донхёк судорожно расстёгивает свою рубашку на пару пуговиц — жарко, липко; так обычно и бывает. Он разводит колени только под давлением ладоней старшего, не раньше, и наблюдает, хотя запас колкостей всё ещё не иссяк; молчит; рвано выдыхает, когда Марк пробно толкается, и на ощупь ищет худощавые плечи. Находит только предплечья и царапает по ним так, как и обычно. Марк кусает нижнюю губу. — Ты всё ещё до жути нелепый, хён, — Донхёк выдыхает с первым толчком и чуть запрокидывает голову назад, чтобы сглотнуть. На языке сухо и привкус чужого предэякулята, но жаловаться особо и не на что. Марк игнорирует очередную колкость и только подхватывает Донхёка под коленями — ноги ложатся на плечи и старший выпрямляется, отрывисто двигаясь в чужом теле. Донхёку мало и медленно; Донхёку нужно ещё и как можно скорее, но Марк в его голову не залезет, а губы плотно сомкнуты и больше не издают ни звука. Донхёк терпит неприятное трение, сжимая пальцы в кулак и ударяя по линолеуму едва заметно, словно маленький капризный ребёнок, а мельком выцепляя чужую ухмылку. Отвратительно, Марк Ли. Ужасно, Марк Ли. Не воруй мои привычки. Спина затекает и неприятное покалывание начинает отвлекать, Донхёк ёрзает и расстёгивает уже влажную рубашку до конца, за что получает от Марка звучный шлепок по бедру — по коже растекается красным новый след, а потом Марк кусается так, что Донхёк невольно вскрикивает. Тёплый язык ведёт по выпирающей косточке на щиколотке и покрасневшей коже, а потом Марку приходится остановиться, чтобы зубами сдвинуть чуть выше тонкий браслет — Донхёк носит его всегда, все 365 дней в году, даже если не видно под одеждой. Бусинки переливаются в слабом фонарном свете, что добивает с улицы; там уже около одиннадцати вечера и первые звёзды зажигаются; светят, являясь свидетелями чужих пороков. Марк вновь скалится, резко толкаясь. Донхёк делает вид, что не видит чужих ухмылок и прочей возбуждающей херни, просто потому что в понимании самого Донхёка, Марк не может быть тем самым взрослым парнем, что умеет возбуждать. Для Донхёка Марк всегда — тот самый нелепый хён; тот самый нелепый хён, что втрахивает его в свою кровать раз в неделю по субботам, потому что вся рабочая неделя занята насущными вопросами. Но сегодня вместо кровати — пол; линолеум с разлитой газировкой. Так уж вышло. На стенах фотографии в рамках подрагивают от музыкальных битов из соседской квартиры — слышимость максимальная; Марку даже лень выяснять, как можно это исправить. То ли денег жалко на звукоизоляционное покрытие, то ли сущность социопата вылезает и запрещает общаться с кем-либо. С кем-либо, кто не — Ли Донхёк. Фотографии закрывают трещины и заломы на обоях — на фото Марк улыбается ярко, словно маленькое солнышко, и даже там рядом с ним — на старом фото — Донхёк. Такой же счастливый и улыбчивый. На самом деле, оба потеряли свои улыбки уже очень давно. Улыбка Донхёка тонет в стонах, которые вызывает Марк своими толчками; укусами; улыбка Марка теряется в податливости Донхёка и безмолвных просьбах. Но сам Донхёк с Марком вовсе не ради чужого счастья; Донхёк с Марком ради — самого себя. Никаких романтических чувств, ю ноу? Только секс и дружба. Благо, в своём возрасте Донхёк уже научился понимать свои желания. Марк выходит из чужого тела так же резко и спускает ноги Донхёка со своих плеч; заставляет перевернуться и тут же хватает за волосы на затылке — ты ведь игрался со мной всё это время, верно? Донхёк хмыкает, когда его вжимают щекой в холодный пол и вновь входят — ничего нового и интересного Марк за неделю не придумал. Младший вытягивает руку в поисках малейшей опоры и вновь влипает пальцами в разлитую газировку — отвратительно. Марк хмыкает, наблюдая в полумраке, как намокают фенечки на худом запястье Донхёка. Донхёк прогибается и звонко стонет, когда чужие пальцы привычно сжимают член у основания — младший был близок к разрядке, но теперь она отдаляется и Донхёк злится ужасно. Раскрасневшаяся щека всё ещё прижимается к нагретому местечку без возможности сдвинуться хоть на миллиметр — Марк давит на затылок и дёргает за серебристые волосы нарочно, срывая всю свою злость. Донхёк клянётся самому себе, что острижётся к следующей неделе и вернёт природный чёрный, но сам прекрасно понимает, что намерено не найдёт времени дойти до парикмахера. Марк кончает с тихим рыком куда-то в чужие лопатки; позволяет себе заполнить Донхёка изнутри и лбом уткнуться во взмокшую ткань тонкой рубашки; к чему вообще раздеваться до конца — это удел влюблённых. Донхёк кусает губы и сжимается, затрудняя Марку движения, но уже в следующую секунду рука старшего вновь начинает движение по члену и Донхёк сдаётся. Он кончает с протяжным стоном, пачкая руку Марка, и лицо прячет в изгибе собственного локтя — чтобы не так позорно. Донхёк буквально чувствует на себе через ткань рубашки улыбку Марка, но не подаёт вида. Только пальцы сжимает и разжимает несколько раз, смиряясь с покалывающим чувством — затекли обе руки. Когда Марк выходит, Донхёк распластывается по полу и тут же натягивает край рубашки пониже; тратит пару секунд на то, чтобы прийти в себя, а потом поворачивается на бок. — Так вот, о твоей нелепости, — начинает младший, сдвигая взмокшую чёлку со лба в сторону. — Она превышает все возможные показатели, хён. — Поговорим об этом потом, когда в тебе не будет моей спермы. Марк кусает Донхёка за бедро и заваливается рядом. Донхёк вытягивает руку в сторону и вытаскивает из чужой толстовки пачку сигарет — тонкими пальцами одну и фильтр к губам; чирк зажигалки в полной темноте. За стеной всё ещё слышится приглушённый бит какого-то трека с женским вокалом. Марк смотрит на свои наручные часы и отбирает у Донхёка сигарету, стоит ему только затянуться. Время переваливает за полночь.