Все видят

Хан Джисон состоит из тысячи и одной мелочи. Из едва заметно напряженной стискивающей собственный рукав ладони во время концертов и интервью. Из намеренно отпущенной чуть ниже необходимого челки, под которую ему так удобно прятать взгляд. Из миллиона выражений лиц, которые он меняет каждую секунду времени, то округляя глаза, то расплываясь в невероятно счастливой улыбке. Из заляпанных чернилами пальцев, потому что ручкой он пишет гораздо быстрее, чем печатает. Из дурацких золотых часов, десятка цепочек на запястьях и тяжелых перстней, потому что его руки кажутся ему слишком обыкновенными. Из редких селок с огромными распахнутыми глазищами и вытянутыми в линию улыбки тонкими губами, потому что показывать на фото зубки Джисон может только не себе самому. Из клетчатых и полосатых рубашек, которыми он остервенело забивает шкаф как дупло желудями. Из непривычной тишины, когда Чан или Феликс говорят на английском, потому что они - носители. Из граничащей с безобразием раскованности на шоу, когда стрелки переводятся на него и вежливо улыбаться в стороне уже не получается. Из фразы "Я плох во фристайле" там, где его непременно попросят зачитать без подготовки и где он непременно сделает это без запинки. Из пустоты в остекленевшем взгляде, когда он в очередной раз невовремя забудет свой текст. Из огромной черно-белой мягкой куртки, в которую он кутается, засыпая на полу в гримерках музыкальных шоу. Из бесконечного арсенала звуков, жестов, пародий и шуточек в окружении мемберов и знакомых камер. Из дурацкой погнутой во всех местах тетради, которую он склонен выуживать из сумки в любом месте, чтобы за пару минут набросать там двадцать строк, а потом вычеркнуть половину. Из записанных в качестве примера для мемберов черновиков треков, и вокальных, и не очень. Из давно смывшегося синего тоника, который он единожды согласился нанести на свои волосы и который так долго и вдумчиво разглядывал в зеркалах в первый день. Из неконтролируемого потока слез над романтической дорамой, сентиментальной песней или их первой победой на шоу. Из слава богу редких дурацких массивных ботинок, которые делают его крохотные ноги еще тоньше, еще нелепее, заставляя его в перерывах между съемками долго смотреть вниз на тяжелые мыски. Из громкого четкого "STAY!" в любое время суток. Минхо, на вскидку, может вспомнить еще сорок или пятьдесят пунктов, начиная от привычки не мыть ноги после прогулки и заканчивая удивительными навыками практически во всем, к чему Хан прикасается, но вместо этого просто гасит экран смартфона, наблюдая, как почти сразу за этим разглаживается едва заметная морщинка меж бровей спящего на соседнем сидении автобуса Джисона. Они снова куда-то едут. Впереди еще так много дел.

***

Минхо отстающий. Он это знает. Он относится к этому не как к трагедии, это просто проблема, над решением которой он упорно работает. Да, у него мало опыта как у трейни, как у того, кто должен уметь петь, подать себя на сцене как исполнитель, развлекать на шоу и улыбаться фанатам. Да, у него профессиональная болезнь подтанцовки и сложности с подбором эмоций во время выступления. Если честно, прозвище "танцующая статуя", с каким бы восхищением мемберы его не употребляли, не особенно приносит радость. Ему ведь хватило опыта и навыков, чтобы Чан влюбился в него с первого взгляда, наплевав на совсем недавнее прибытие в компанию. Ему ведь хватило чего-то большего, когда зрители шоу на выживание так самоотверженно голосовали за сохранение их девятки. Но, в целом, все это неважно, потому что сейчас Минхо здесь, в окружении ребят, и много, до невозможного много и кропотливо работает, чтобы авансом выданное ему разрешение быть частью группы уже никогда не повлекло за собой сожалений. Он видит решение сохранения состава Чана как некий старт, начало отсчета, и начинает вести свою историю от него - от момента, когда они все вместе уже точно стали единым целым и из Ли Минхо он превратился в Ли Ноу. И когда он впервые полноценно добирается до треков 3RACHA и при прослушивании интересуется у Феликса англоязычными частями текстов, которые не понимает, Минхо как будто обухом ударяет, когда Енбок переводит ему две строчки из второго куплета "I see".

***

- Ты во сколько вчера домой вернулся? - выдыхает Чан, приземляясь на диван в тренировочном зале рядом с Ханом. - Раньше тебя, - парирует тот, одним резким движением головы смахивая вымокшую насквозь челку со лба. - Если бы ты вернулся позже меня, я бы, пожалуй, запер тебя сегодня у медсестры, - Чан улыбается и с протяжным возгласом откидывается на спинку, запрокидывая голову на стену, - у тебя глаза почти малиновые, ты знаешь? Зал полон скрипа кроссовок и музыки - мемберы продолжают отрабатывать новую хореографию под чутким руководством тренера и Минхо с Хенджином. Джисон обращает вопросительный взгляд к лидеру, но непонимание быстро сменяется неподдельным интересом. - Хен, а как ты это делаешь? Почему у тебя не красные? Чан хрипловато смеется, хитро кося одним глазом в сторону друга. - Это называется "глазные капли", Хан-и. Ну и я достаточно вынослив, очевидно? - Натренировать капиляры в белках глаз не лопаться от переутомления - это опредленно сильно, Чан-и-хен, - преувеличенно серьезно проговаривает Хан и с невероятно важным видом кивает своей дурацкой реплике. Его собеседник громко фыркает, непроизвольно расплываясь в благостной улыбке. - Что ты делал? - Писал. - Что и где? Я же в студии проторчал до четырех утра. - А, ну. Взял комнату для вокала и записывал на телефон варианты мелодии на бридж. А потом припев. А потом как-то текст переделать захотелось, ну и... Чан отрывается от стены и внимательно заглядывает в лицо прострационно залипающего куда-то в потолок Джисона. - Я, конечно, все понимаю, правда. Но ты что-то совсем себя не жалеешь последнее время. - Ой, вот только от тебя мне это и слушать, серьезно, - не удерживается от сарказма Хан, демонстративно закатывая глаза. - Я - твой хен, - строго проговаривает Чан, едва заметно хмуря брови, - плюс еще твой лидер, окей? На чем ты так зациклился? Почему не показываешь? Джисон упрямо поджимает губы, принимаясь усиленно разглядывать пол и теребить самый край своей черной вымокшей от пота футболки. - Оно еще совсем никакое. Нечего показывать. Мне нужно еще кучу всего переписать. Чан хмурится сильнее и, чуть наклоняясь вбок, легонько пихает друга в плечо. - Если чувствуешь, что застрял, просто приходи и мы подумаем все вместе. Трек Чанбина мы почти закончили, так что... Хан резко хрустит шеей, и Чан непроизвольно слегка отшатывается, прерывая фразу. - Да. Почти закончили. Я помню, - Джисон трет ладонями лицо, глупо занося пот, льющийся почти с макушки, в глаза, - помню, хен. И что всегда могу прийти, тоже помню. Я просто хочу сделать сначала черновик. Все, как обычно. Как только буду доволен, сразу покажу, обещаю, - он улыбается так просто, мягко склоняя голову набок в жесте извинения, что Чану стоит большого труда не поддаться этой искусной манипуляции и все же послушать внутренний голос. - Джисон-а, - еще раз зовет он, протягивая руку и ероша темную макушку рядом, - я здесь. Чанбин-и здесь. И, конечно, все остальные тоже. Хоть к Сынмину подойди, если мы чем-то тебя расстроили. Окей? - Окей, - с улыбкой выдыхает Хан, снова глядя в пол и кивая не то хену, не то своим мыслям. Чан похлопывает его по плечам и поднимается. Минхо в другом конце зала уже минут пять как стоящий с бутылкой воды в одной руке и полотенцем в другой, наконец, отрывает взгляд от зеркала.

***

Когда до камбэка остается всего пара недель, Минхо остается в зале еще дольше, и еще, еще дольше. Чан не беспокоит его своим ворчанием, потому что уже знает, что перед релизами у Минхо случается особый прилив упорства и трудолюбия, в который он ныряет с полной отдачей себя до кончиков волос. В эти несколько недель лидер даже не удивляется, что при выходе из компании забегает в тренировочный зал проведать состояние своего главного танцора и дежурно попросить его не переутруждаться. Поэтому когда Минхо приходит в общежитие в 5.48 утра и обнаруживает на полу в гостинной Хана, сгорбившегося у стола над своей извечной тетрадкой под светом невесть откуда притащенной настольной лампы, он слегка ошалевает от происходящего, часто-часто моргая в надежде, что глюк рассеется. Однако, Джисон никуда не рассеивается, осоловело глядя в тетрадь, прикусывая самый кончик ногтя большого пальца левой руки и едва слышно принимаясь стучать ручкой по столу. - Хан-а, - свистящим шепотом зовет Минхо, но мальчишка не отзывается, с сосредоточенным сопением продолжая грызть палец. Минхо замечает на его шее плоский провод его любимых беспроводных наушников и прекрасно знает, что будет, если он сейчас резко (или плавно, это неважно) выступит из тени перед Джисоном. Поэтому он медленно выуживает из заднего кармана джинс телефон, двумя быстрыми движениями разворачивает каток и печатает "Глаза от тетрадки оторви, только не ори". Потом стирает предложение, пишет в другом порядке "ТОЛЬКО НЕ ОРИ и оторвись от своей тетрадки" и отправляет. Карман худи Хана едва слышно вибрирует, парень пару раз моргает и удивленно выуживает смартфон, чтобы почти мгновенно вскинуть округлившиеся глаза перед собой. Установив зрительный контакт, Минхо, наконец, выступает из тени, мягкими шагами обходя стол и беззвучно опускаясь рядом со стушевавшимся Джисоном. - Что ты пишешь? - спрашивает он в самое-самое ухо, и Хан привычно вздрагивает всем телом от неумеренной любви хена к скиншипу. - Это не... просто пытаюсь сделать трек с нуля, - практически одними губами отвечает он, - с музыки получается так себе, решил попробовать оттолкнуться от текста, - Джисон выдерживает короткую паузу, колеблясь, и все же спрашвает, - хен, ты почему здесь? Чан-и-хен ушел спать где-то полчаса назад и я рассчитывал, что уже никого не будет. Минхо внимательно заглядывает в большущие припухшие глаза и слегка покачивает головой. - Ты уже или еще, Хан-и? Только не вздумай мне врать. Тот косится в его сторону с сомнением и неопределенно поводит пальцами в воздухе. - Как сказать. Я прерывался на возвращение Чан-и-хена домой, чтобы не получить любящих отеческих тумаков. Целый час поспал, кстати. Минхо с большим трудом побеждает желание злобно куснуть этого засранца за ухо. - Мне казалось, у вас с ним не так давно был разговор по поводу твоих неумеренных аппетитов в написании музыки. Хан возмущенно разворачивается к нему всем корпусом, выражая своим чудным личиком максимальную степень неудовольствия. - Откуда ты знаешь? Мы же далеко сидели! - Это секреты хен-лайна, - Минхо натянуто улыбается, морща нос. На самом деле, для Чана - все они дети, но если он сам не может по каким-то причинам понять или что-то сделать для своего ребенка, лидер обращается к своим старшим, в надежде, что если не он, то может быть, кто-то из них сможет если не помочь, то хотя бы облегчить жизнь младшеньких. Хан хмурит брови и подтягивает худые коленки к груди. - Чанбин-и-хен считает меня равным, между прочим. - Я знаю, - эхом отзывается Минхо, в примиряющем жесте пристраивая подбородок на его плече, - на самом деле, я тоже не считаю тебя младшим. Ты какой-то взрослый. - Я просто слишком крут для этой тусы, - Джисон внезапно выглядит настолько довольным, что Минхо из природной вредности хочется его осадить. - Ты просто тут давно. И даже в школу не ходил. И всегда на голову лучше других в том, что касается работы. Это ли не хен? Хан не отзывается, пряча только что сверкавшую улыбку в коленях, и хен понимает, что в очередной раз перегнул палку. - Я не могу быть лучше тебя в танцах, хен. - А тебе и не надо. У тебя сейчас максимальный уровень из доступных, на мой взгляд. Этого более, чем достаточно. Джисон скребет пальцем стол, и Минхо легонько бьет его по ладони, потому что на часах все еще 6 утра, а Уджин и Хенджин спят чутче, чем может показаться. Они сидят так еще минут пять, и дыхание Минхо куда-то в шею Хана уже начинает выравниваться, как у спящего, когда Джисон, словно в трансе глядя куда-то вникуда расфокусированным взглядом, почти без звука проговаривает: - Меня не видно. Дыхание хена сбивается с размеренных глубоких вздохов, и он продолжает: - Я могу петь и пою, я могу читать и я читаю, но я ничем не выделяюсь?.. У меня нет какой-то фишки, которой я мог бы запоминаться с первого взгляда или строчки. Я пишу тексты и пишу мелодии, но песни хенов неизменно лучше. Это не загон, это ведь объективная реальность, продюссеры тоже так говорят. Я... ПД-ним еще тогда говорил, что во мне нет ничего особенного. И в школе репа тоже так говорили. Они хвалят, а потом... - он шевелится, спугивая Минхо со своего плеча, и с едва слышным сопением натягивает свою безразмерную худи на колени. Этого простого жеста маленького ребенка хватает, чтобы Минхо поднялся со своего места и влез на диван позади Джисона, расставляя ноги вокруг его худой спины и ласково зарываясь маленькими ладонями в не первой свежести макушку - ему, в принципе, сейчас все равно. - Ты вообще видел, сколько фанкамов на тебя лежит на ютубе? - шепчет он, легонько массируя кожу головы под своими пальцами. - А разница, если у них просмотров всего ничего, - бурчит Хан в коленки, гипнотизируя перечерканные строчки с десятком поправок на тетрадном листе. Минхо глубоко вздыхает и выдерживает паузу, тщательно подбирая слова. - Я вижу, - проговаривает он на английском, не отрывая взгляда от брошенной посреди страницы самой дешевой шариковой ручки из соседнего супермаркета. Хан неестественно дергается под его руками. - Что ты?.. - Все видят, Джисон-и. Ты, наверное, даже не замечаешь, как Чан-и-хен и Чанбин-и иной раз смотрят на тебя, пока ты чем-то занят. Я видел с каким лицом Сынмин-а слушает черновики песен, которые ты ему присылаешь. Хенджин вообще души в тебе не чает, ты знаешь? - Он во всех, - скорее чувствует, чем слышит Минхо, все ниже склоняясь к темной макушке между своих коленей. - И STAY, STAY тебя любят, Джисон-и. Ты знаешь, они говорят, что ты хорош во всем, кроме бадминтона. Хан возмущенно громко фыркает и тут же давится этим звуком, вспоминая про раннее утро, а Минхо с едва уловимой улыбкой прижимается губами к его волосам, заставляя замереть на шумном вздохе. - Я бы завидовал тебе, но это невозможно, потому что помимо таланта ты так сильно лезешь из кожи вон, чтобы что-то... Я даже не знаю, что. Какую планку ты там перед собой видишь и куда так стремишься. Когда я вижу перед собой только определенные вещи, которые мне нужно довести до идеала, ты будто пытаешься довестись до идеала весь. Иной раз это заставляет меня чувствовать себя еще хуже, чем я есть. - Хен, - тихонечко сипит Джисон, находя ладонью на своем плече чужую руку, - ты клевый, прекрати. Ты очень клевый. Мне очень нравятся твои танцы. А Чан-и-хен просто обожает твой голос, ты знаешь? - Знаю, - просто отвечает Минхо, легонько сжимая его пальцы в ответ, - и STAY тоже знают, все знают, как я хорош. Но разве этого достаточно, Джисон-и? Разве того, что у нас есть сейчас, может быть достаточно? Ему отвечает тишина, смягченная коротким поглаживанием тыльной стороны его ладони большим пальцем. - Только не перерабатывай постоянно, хорошо? - с улыбкой проговаривает Минхо, аккуратно пихая макушку перед собой носом, - никому не будет от этого лучше. Можно танцевать сутками в течение недели, чтобы сорвать спину и слечь еще на месяц без возможности что либо делать вообще. Не самый разумный способ тренировок. - Ладно, - вдруг сдается Хан, укладывая голову на его левое колено и открывая тонкую шею, - хен неожиданно умеет убеждать. - Хен вообще потрясающий, если ты не знал, - довольно крякает Минхо, опускаясь губами на тонкую кожу. Джисон даже не вздрагивает. - Знаешь, Минхо-хен, - шепчет он, нежась, словно кот на солнышке, - если бы можно было, я бы, наверное, в тебя влюбился. - Я тоже, Джисон-и, я тоже, - Минхо улыбается куда-то в линию его челюсти, - я бы в себя влюбился. - Какой важный курица. - За языком следи.

***

Когда через пару дней Хан появляется на кухне во время завтрака со своей многострадальной тетрадкой в руках и что-то бормоча тихонечко скребет по плечу сонно жующего хлопья Чанбина, Минхо самодовольно улыбается. Чанбин перестает жевать и слушает секунд двадцать, а потом распахивает глаза, как будто только что проснувшись, подрывается со стула и сгребает пискнувшего Джисона в крепкие объятья со сложновоспроизводимым воплем вроде "Почему так долго дай мне минут двадцать". Хан что-то протестующе вопит, но из кольца рук не вырывается, опасливо наблюдая за приближающимся Хенджином, который тут же ловко ныряет ему за спину, чтобы обнять с другой стороны. Минхо переводит взгляд на расплывшегося в доброй улыбке Чана на противоположном конце стола и усмехается в свою кружку кофе. Как будто в их семье вообще можно кого-то не видеть.