Сердце Парижа полыхало

      Сердце Парижа полыхало. Вначале Флоран вообще не до конца понял, что именно произошло: он только-только вернулся из Канады, в которой пробыл едва ли не полгода, и решил позволить себе совершить небольшой променад по любимому месту в Париже — центр города, всегда плотно забитый туристами, прибывшими из самых разных уголков этого необъятного и прекрасного мира, и горожанами, выбравшимися на прогулку с близкими людьми, вдохновлял Мота своими скоростью и стремительностью, изменчивостью и резкостью. Ему вдохновение как раз не помешает: должен же третий альбом хоть когда-нибудь уже пополниться еще двумя песнями, а где искать для них новые эмоции, как не здесь? Лучшего места Фло и предложить бы не смог.       Сердце Парижа полыхало. Яркое зарево пожара освещало лицо темноволосого мужчины, все еще стоящего вместе с остальными невольными свидетелями этого ужаса на площади. Пожар начался около часа назад, но Мот попросту не смог уйти — он больше не был хозяином своего тела, и все, что ему оставалось, так это наблюдать за крушением того, что он всю жизнь считал нерушимым, крушением того, что стояло до его рождения много веков и должно было стоять много веков после. Француза не сразу охватил страх: вначале это было какое-то непонимание и ощущение шутки. Глупой, масштабной, но все-таки шутки. Однако потом импульсивный, подступивший к горлу ужас сковал тело, а в носу защекотало от слез и смога. В воздухе уже стоял плотный слой раздирающей глаза не хуже медной крошки пыли, на языке то и дело оседал легкий привкус меди, а противная гарь больно обжигала легкие. Все, кто стояли рядом, кашляли, пытаясь отдышаться — невыносимый жар распространился далеко за периметр безопасности, выставленный пожарными, и казалось, что он расползался по всему городу, превращая его в жуткое подобие самого себя.       Париж разрушался, и начал рушиться он в самом центре — там, куда приходят признаваться в любви, там, где земля наполнена молитвами, там, откуда по всему городу растекалась благословенная вера в Господа — адская бездна разверзлась под самым собором Парижской Богоматери.       И Бог не остановил этот безжалостный огонь!       Сердце Парижа полыхало. Собор был ярко освещен мощным столбом открытого огня, то и дело грозно вырывающимся из базилики. Толща когда-то крепких стен, стоявших веками и выдержавших революции, войны, голод и баррикады, теперь не выдерживала натиска пламени и громко трещала, обваливаясь под собственным весом. Казалось, воздух пел, но вовсе не тем радостным перезвоном колоколов, который так любили парижане, а ужасающим сознание треском дерева и лязгом падающих, разрушающих друг друга камней. И тем страшнее Флорану было видеть на фоне творящегося безумия такие нелепые сейчас яркие, причудливые цветы, посаженные на площади — христовые розы и красный шафран, которые еще не успели свернуться от жара и выглядели как капли крови, растекающиеся от погибающего на глазах Мота собора.       Все люди, стоявшие перед Флораном, за ним и вокруг него, смотрели на горящую на их глазах историю, не зная, что же им делать. Оцепенение окутало толпу, вцепилось в горло каждому, кто стоял на брусчатке площади, обездвижило любого, кто хотел бы уйти прочь. Собор горел, а незатухающее ядерно-алое пламя, казалось, вырывалось из самого Ада. Боль, нечеловеческая и рвущая, бесконечная и свирепая, истязала Нотр-Дам, однако никто, ни одна живая душа, не слышал его безмолвный крик: до толпы доносился лишь грохот падающих стропил, рушащейся кровли и треска вылетающих один за другим витражей.       Флоран не понимал, почему, почему никто этого не слышит?! Почему никто не реагирует?! Вокруг ведь стоит оглушающая тишина! Казалось, вокруг затихло все: звон сирен пожарных машин, крики людей, шум ветра. Слышен только до боли режущий перепонки стон собора. Флорану почудилось, что он оглох, в прямом смысле, а все это просто засело прямо у него в голове: он даже испугался и попытался выдохнуть, выдавить из себя хоть какой-то звук просто для того, чтобы понять, что он еще в состоянии слышать реальность.       Никто не слышал крика боли собора. И крика боли Мота тоже никто не слышал.       Сердце Парижа полыхало. Ноги почти не держали. Флоран все-таки не выдержал и, случайно оступившись из-за подгибающихся колен, облокотился на какое-то ограждение свободной рукой. Вторая неосознанно сжала нательный крест. Фло не мог смотреть на то, как горит его город, и закрыл глаза, шепча молитву Тому, Кто мог бы все это прекратить. В висках стучала кровь: больно и очень громко, так громко, что Флоран уже почти не слышал даже страдания собора, ранее звучавшие эхом в его голове.

Мы неверны, Господь! Наши крики не слышны! Но спаси же собор! Он стоял так долго...

      Мимо Фло — он успел заметить это лишь самым краем глаза — быстро пронеслось что-то светлое, похожее на лучик. Откуда бы взяться лучу солнца — легкие вечерние сумерки уже нависли над городом, да и закат попросту не сможет пробиться сквозь пелену дыма. Мужчина зажмурился, несколько раз моргнув, но успел еще увидеть, что это было: это была бабочка. Самая обыкновенная — абсолютно ничем не примечательная, крохотная и быстрая. Она рьяно хлопала своими маленькими светлыми крылышками и летела вперед, к собору, словно намеревалась сама потушить его. Конечно же, она не знала, куда летит — наверняка ее просто притягивали яркие отблески пламени, то и дело всполохами разрезавшими по-вечернему прохладный воздух и опустившийся на город серый смог. Но Фло сердцем неосознанно рванулся за ней, за этим крошечным, прекрасным существом, олицетворением легкости и смелости, которое неслось навстречу чему-то темному и ужасному, навстречу искрам огня, навстречу смерти, не зная, что ее ждет. Может, взмахом своих крылышек она попытается потушить некоторые искорки? Может, даже, она потушит целую балку? А затем еще одну, и еще, и еще... Она, такая маленькая и беззащитная, летит бороться с тем, что заведомо сильнее, страшнее и быстрее ее самой, а Флоран — такой большой и сильный по сравнению с мотыльком — даже не пытается что-то изменить. Он ничего не может, ничего! Она-то хотя бы попытается, а вот Мот...       И Фло неосознанно сделал шаг вперед, сквозь толпу, вслед за бабочкой, не осознавая, что именно он делает: перед его глазами стоял только огонь и это маленькое белое существо, разгонявшее своим светом смог. Внезапно Флоран остановился — его сердце больно екнуло и пропустило удар. Точно маленький парашютик, крутясь вокруг себя волчком, что-то плавно осело перед ним на землю. Мужчина сделал еще несколько небольших шагов и, нагнувшись, присел на одно колено, глядя давно покрасневшими от напряжения глазами на плитку. На ней лежал его недавно обретенный лучик — та самая бабочка. Дунувший со стороны собора ветер принес на площадь обугленные ошметки гари, которые были похожи на истонченный черный папирус, поразительный в своей хрупкости, и один из этих кусочков по роковой случайности попал точно по мотыльку. Он больше не был белым — нижнее правое крылышко, на котором все еще кокетливо алели искорки, разъедая пыльцу, теперь было обугленным и неровным, будто искромсанным, а верхнее правое совсем растворилось. Усики, как и крылышки, тоже превратились в пепел.       Мот до боли сжал зубы и осторожно поднял хрупкое тельце двумя пальцами, положив его в левую ладонь. Фло несколько секунд смотрел на бабочку, мертвую и неподвижную, а затем несильно сжал руку. Когда мужчина разогнул пальцы, на ладони не осталось ничего, кроме крохотной горстки серого пепла. Подул ветер, и француз развеял пепел по ветру, глядя на горящий шпиль собора.       Она, возможно, действительно верила в то, что справится. Но так и не долетела.       Он ничего не может. Так же, как и эта бабочка, пыльца которой осталась невесомой вуалью на его пальцах.       Сердце Парижа полыхало. Словно в замедленной съемке, девяностометровый шпиль начал медленно, но неумолимо крениться вбок. Новый язык пламени — и сверху послышался какой-то непонятный звук. Все горожане, и Флоран в том числе, в испуге подняли головы. Дерево горело чрезвычайно быстро и величественный шпиль, который обычно гордо осматривал Париж со своей высоты, безвольно сломался пополам и рухнул с диким треском, погребая под собой все крики: крик каменных сводов, окропленных стекающими по ним струями расплавленного металла, крик бесчисленных ангелов, которые когда-то наблюдали с теперь уже тающих мозаик, росписей и фресок за прихожанами, крик лопнувших от жара витражей, щерившихся своими острыми осколками из темных окон, и крик падающих люстр. Огонь, словно самый жестокий в мире захватчик, не щадил и не миловал, забирая жизни всего того, что пережило миллионы людских молитв.       Пламя обрекло собор в этот вечер на самую лютую казнь на глазах всего мира.       Если в самом начале Фло ощущал страх и непонимание, то теперь Флоран искренне не мог понять, что именно он чувствует — будто в его душе что-то надломилось вместе с этим рухнувшим огромным шпилем. Внутри бились отрицание, бешенство, ярость: так остро, что непрошенные злые слезы сами навернулись на его глаза. Мот сильно сжимал зубы, не позволяя ни единому стону вырваться из груди, и лишь вдыхал и выдыхал через уже заложенный нос воздух, до ужаса спертый и маслянистый. Впрочем, его слезы не были бы проявлением слабости: вокруг француза было так много плачущих людей — мужчин и женщин, пожилых и подростков — что это бы не было чем-то удивительным. Однако Фло все еще пытался сдерживать себя, но почти безуспешно, ведь это было выше его сил.       Ненависть разъедала! Это бесценное сокровище загубили те, кто должны были залечить раны, нанесенные собору временем. Они не спасли, они же просто уничтожили все то, что пережило миллионы — миллиарды! — людских молитв. Это из-за них огонь превратил собор в самый настоящий костер в самом сердце Парижа, это по их вине вокруг Флорана слышатся стоны и плач!       Рядом с мужчиной стояла девочка: маленькая совсем, может, всего на полгода старше Наима — его, Мота, собственного сына. Она, неловко переминаясь с ноги на ногу, держала в руках небольшого плюшевого котенка и испуганно жалась к рыдающей маме. Ребенок, так же, как и все остальные, роняя соленые капли слез на плитку, смотрел своими яркими, по-детски наивными глазами на огонь, и Фло искренне жалел, что ей, так же, как и всем находящимся здесь, приходится видеть крах культуры ее родного города, ее страны, крах великой истории всего мира.       Жалел. И ничего не мог сделать, как и та самая белая крохотная бабочка. В голове крутилась мысль о том, что, слава Богу, он не додумался взять с собой на прогулку Наима. Он бы не хотел, чтобы его маленький сын видел это ужасное красно-черное зарево, чувствовал противный, режущий нос и горло запах гари, слышал то, что слышит сейчас сам Флоран.       Сердце Парижа догорало. Сердце Флорана, как и сердца французов, как и сердца людей всего мира — тоже.       Еще в далеком детстве Фло слышал поговорку о том, что конец времен настанет тогда, когда сгорит Нотр-Дам.       Теперь Флоран в этом не сомневался.