Мы никогда не...

      Сад в японском стиле выглядит непривычно — слишком спокойный и тихий, никакого щебета птиц и плеска воды. Федор прислушивается к собственным шагам по мокрому гравию и вдыхает свежий после дождя воздух, слышит шорох птичьих крыльев, но не видит их, и ему начинает казаться, что это слуховой обман. Но когда он был тут последний раз, разноперые птицы сновали в листве японского клена и звонко перекликались.       Сейчас сад выглядит старым и тусклым даже в первых лучах солнца. И оно тоже похоже на иллюзию.       Сложно представить, что когда-то это место было живым: камни и давно перегоревшие фонари поросли мхом, а плакучие ивы лишились всего своего изящества под цепкими вьюнами. Все кустарники потеряли прежнюю идеальную форму — теперь это всего лишь кусты, не несущие никакой красоты, а цветы на них уже давно не распускаются. Федор замечает эти изменения каждый раз, когда оказывается здесь, и каждый раз картина становится мрачнее. Когда-нибудь и дожди не будут переставать, пруд превратится в болото и все остальное зарастет высокой травой, а птицы совсем покинут это место, но забыть и потерять нужную дорожку будет невозможно.       Проходя по скрипучему мостику, Федор опускает взгляд вниз — вода в пруду мутная, и тонкие лучи света рассыпаются, придавая ей желтоватый оттенок. Даже лотос там уже не цветет — только широкие листы образуют небольшие островки, выделяющиеся на фоне ряски, которая пока не успела затянуть весь пруд. Поднявшись затем по каменной невысокой лестнице в открытую беседку, Федор останавливается. И солнечные лучи наконец совсем освобождаются от облаков, стелятся по грязному полу, усыпанному сухой листвой, скользят по тусклому дереву, блеском отражаясь от застывших капель.       Дазай сидит на перекладине и улыбается, щуря глаза от солнца, словно греясь и радуясь теплу. Тонкие бледные пальцы легко перебирают длинный стебель паучьей лилии, словно цветок не имеет веса. Федор видит, что свет проходит сквозь — вместо тени легкая рябь.       «Ты все еще не можешь смириться с этим?»       Его нет. Не существует. И душа его тоже растворилась, не оставив отголоска. Федору даже кажется, что и не было ее никогда, но образ Дазая перед ним — точный до каждого волоска на голове, до самого мелкого шрама и морщинки в уголках глаз, до ресниц и вкраплений в чистых карих радужках. Даже капли воды на чуть взвитых волосах выглядят четко, как настоящие, живые. И звучание голоса именно то, в которое Федор особенно внимательно вслушивался, стараясь запомнить каждую интонацию. Строки стихов, прочитанные этим голосом, засели глубоко в памяти. Ясно и навсегда.       Дазай улыбается — в груди от этого невыносимо болит, ребра сдавливают легкие и быстро бьющееся сердце, и Федор сжимает замерзшими пальцами рубашку, но это отвратительное чувство не проходит. Вцепилось когтями во все его нутро и ждет, когда придет конец. Где-то далеко эхом отдается птичий крик, а потом в небо взмывает стая, словно напуганная чем-то. Он видит ее черные силуэты за спиной Дазая на фоне холодного неба и четких серо-белых облаков.       «Длинный путь, пройденный тобой, теперь в прошлом. Скоро марионетки отвесят поклон и окончательно сломаются. Занавес опустится, а ты все так и будешь приходить? Пора отпустить прошлое. Иначе скоро от твоей души совсем ничего не останется».       Федор делает несколько шагов к нему — слишком импульсивно, отчего отдергивает себя и замирает в нескольких сантиметрах. Перед ним на первый взгляд реальный человек, но нет ощущения, что кто-то здесь действительно есть. Дазай совсем близко, но Федор совершенно один и принимать это отчаянно отказывается. Пусть всего лишь образ, призрак, злая шутка разума, зато почти как настоящая, родная.       «Прими».       Дазай отдает ему лилию, и она оказывается на удивление настоящей — Федор чувствует влажность ее стебля и даже улавливает легкий запах. Его растерянный вид постепенно меняется — на отчаянный, болезненный. Он не хочет прощаться, отпускать и забывать.       Сейчас нет смысла сохранять холодное спокойствие, не хочется демонстрировать свое превосходство, ведь в этом мире нет никого, кроме него и призрака прошлого. Федор болезненно кусает губы и смотрит прямо в ясные глаза напротив. Так некстати слова застревают в горле, и выглядит он наверняка потерянно, жалко и недостойно.       — Зачем? — вопрос выходит хриплым, едва слышным.       «Я был уверен, что ты обрадуешься моему уходу, — Дазай рассматривает его, изучает, а потом насмешливо интересуется: — Каково это, испытывать человеческие эмоции: боль, отчаяние… тоску?»       Федор ожидает, что Дазай вот-вот рассмеется в своей манере, раздражающе потреплет по волосам и сделает вид, что ничего не говорил. Но этого не происходит. Он только кладет руку на плечо в попытке утешить. И рука его ощущается как нечто легкое, холодное, как прикосновение ветра.       «Скажи мне то, о чем не успел. И отпусти меня».       Федор резко пытается схватить его, но пальцы рассекают холодный воздух. Пробирает до костей.       — Нет, — шепчет он. — Я не могу.       Тогда на лице Дазая отражается нескрываемая грусть. Он смотрит на руку Федора, потом заглядывает в его глаза и вздыхает.       «Мне жаль».       Слова отдаются в сознании эхом, которое болезненными волнами проходится по телу. Последний раз такое было лишь в глубоком детстве, и Федор надеялся, что больше никогда не испытает подобного.       — Твоя жертва оказалась напрасной. Ты не выиграл, — снова тихо проговорил Федор, но на этот раз голос дрогнул, и пришлось перейти на шепот: — Ты сдался, ты…       «Я не мог не попытаться, — Дазай холодом коснулся его лба, — но и ты не выиграл — проиграл самому себе и теперь вынужден страдать от тоски. Вряд ли это то, чего ты желал».       Федор жмурится и мотает головой.       «Отпусти меня».       Федор отшатывается от него, сжимает стебель, ломая, и бросает цветок к призрачным ногам Дазая. Красные лепестки ярко горят на солнце несколько секунд, а потом рассыпаются в прах. Дазай смотрит на это грустным задумчивым взглядом, но теперь молчит.       Мне жаль.       Федору тоже жаль, и он давно не чувствовал себя настолько по-детски глупым и упрямым. Он бежит прочь, подальше из этого места, но где-то в глубине сознания маячит мысль, что это бесполезно. Собственная тюрьма, в которую придется возвращаться вновь и вновь, смотреть, как увядает и чахнет сад, и лишь беседка обрастает кустами камелии, а ее алые цветы останутся единственным, что распускается и цветет в этом месте.       Но он все равно хочет вернуться сюда, чтобы снова увидеть его.       Пробуждение не избавит от разрывающей тоски и сожаления, от неподобающей привязанности к человеку, которого никогда не будет рядом. Федор снова смотрит в белый потолок, снова пытается списать это все на проклятье, на действие чьей-то способности, но боится назвать любовью и забыть. Он снова продолжает жить в этом мире с надеждой когда-нибудь остаться в том японском саду.