Finche morte non ci separi

Япония, Намимори, 2006 год. — Сестра, — Кёя за нереально огромное количество времени решил придти к ней сам, а не она к нему с какой-либо помощью. Сейчас ему хотелось извиниться перед ней за прошлое отношение, за постоянные укоры и недомолвки — за всё то, что Кёя успел причинить Шу. Но, к сожалению, ему никто не ответил. Шу при смерти — она слышит, ощущает и понимает, но из-за жуткой слабости и немощности, а также отсутствия сознания, как бы абсурдно эти слова не звучали, ни ответить, ни шевельнуть пальцем не может. Сама костлявая пакость витала в воздухе, где-то недалеко от китаянки. — Мне всегда было трудно извиняться, и сейчас, между прочим, тоже, — с каким-то глухим смешком закончил он. Но на лице Хибари улыбки не было. Отнюдь, там стояла лишь мрачность и горечь ситуации. Ему плевать, что это будущая версия Шу — прошлая ведь тоже умрёт, так почему бы ГДК не попрощаться хотя бы с ней? — но, пожалуйста, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста... прости меня. За всё, что я сделал. За все свои действия, поступки и обидные, думаю, слова... Мне, честно, жаль, что я являюсь таким, — неожиданно, но Кёя сгорбился, сжав переносицу. Из груди пытались вырваться рыдания, слёзы хотели вытечь из глаз, но он держался. Пытался, по крайней мере. Как же это.. не по его стилю. Совсем не по его. Кёя не плачет. И сожалеет. Но, кажется, все версии были ошибочные. Даже он человек, и он тоже чувствует. — Правда, сестра.. Я знаю, что своими словами ничем тебе не помогу и своими хотелками — уж точно, но сделай одолжение — умри без горького чувства груди. И.. удачи на той стороне. Скоро мы все присоединимся к тебе, Шу, — Хибари встал. Он покачнулся на месте, развернулся и, гулко цокая небольшими каблуками на мужских туфлях, вышел из палаты, оставив Фонга в стороне. Мужчина же молчал. Он абсолютно не желал говорить или что-либо делать. Да, грустно. Да, печально. Но иначе никак. Судьба решила, что ты должен умереть — так и будет. Сегодня, завтра, послезавтра — неважно когда. Её совсем не волнует сколько тебе лет или как многое ты увидел. У неё нет стереотипов — всегда поступает хаотично и совсем не по-нормальному. Здесь происходит всё точно, как по расписанному плану гадкой Судьбы. Фонг криво усмехнулся, хлопнув дверью и за собой заслышав писк аппаратов. Но никто не пришёл, кроме Шамала, что с тяжестью выключал все приборы и отцеплял от тела Шу проводки. Из уголка её глаза медленно стекла слеза. Кристально-чистая. Как и её душа.

***

Италия, Палермо, 2016 год       Скуало всегда знала, что умрёт невообразимо грустным образом. Только, конечно, никто по ней плакать не будет. Кроме Такеши, естественно. Но такова жизнь. — Я просто хочу отсюда убраться. Пожалуйста, исполните моё последнее желание перед смертью — Бьякуран стал слишком силён, и мы в любом случае скоропостижно скончаемся! — отчаянно выла она в пустоту, беззвучно рыдая и чувствуя, как нить их Тумана всё же лопнула. Господи, как же больно. Почему они? Почему они?! Скажи, Судьба, неужели их везде такая участь ждёт?.. Нет, Супербия не верит в Судьбу. Не верит в случайности. Она ни во что не верит, кроме своих сил и сил своих товарищей. И в то, что Костлявая Смерть, конечно же, где-то близко. Она, почему-то, слышала, как в этой черноте смеялся кто-то до ужаса незнакомый, но до боли привычный. Будто бы она с ним знакома, но и не знакома одновременно. Будто он — единственный родной человек в этой пустоте. Или же она просто-напросто свихнулась, у неё галлюцинации и прочая хрень? Хотя, смех очень походит на смех её дорогого Тумана. Её маленькой, дорогой и милой Шу... — Ку-фу-фу, думаю, пора бы тебя уже давно отсюда вытащить, — рывком она возвращалась в сознание. Рывком она поднималась с постели, вдыхая спасительный воздух и видя перед собой до дури знакомые лица. Но.. вспомнить не получается. Хотя, щёлкнувший где-то на периферии сознания выключатель, наверное, служил поступившим воспоминаниям. Странно, правда? Только очнулась, забыла и сразу же вспомнила. Но иначе она и не хотела бы. Забывать кого-то важного — уж точно. — С высвобождением, Скуало, — на неё уставились почему-то нежные глаза Мукуро. Она не понимала — почему, как и зачем. — Чт.. кха, — закашлявшись, из горла так и не вылетел вопрос, лишь страшное хрипение. Мукуро рассмеялся, и Скуало покрылась мурашками. Что, чёрт возьми, происходит? Рокудо склонил голову в бок. — Я рад, что ты очнулась. Мне было бы очень грустно, погибни ты в этой тюрьме. И да, ты была в ней.. неимоверно долго. Я бы даже сказал, удивительно долго. Около двух-трёх месяцев. Нам повезло, что мы нашли тебя до.. правления Бьякурана и смерти всего мира. Мне повезло. — Почему ты заботишься и волнуешься обо мне? — Есть один не маловажный и узнанный факт — после смерти соулмейта, многие его чувства, отношения и связи передаются к родственной душе. Система, правда, до ужаса странная — я не умер, но умерла она, оставив меня гнить в этом чёрном мире одного. Как грубо с её стороны, — досадливо покачал он головой, скрывая за маской ехидного мудака слёзы, боль и очень много жажды крови. Убить Смерть нельзя. Бьякурана — тоже. Что же ему остаётся делать? Страдать? Он, хех, и так всю жизнь страдает. Пора бы попробовать взять ситуацию в свои руки. Но Мукуро понимает, что слово "попробовать" тут явно бесполезно. Как и абсолютно все его мысли по поводу "спасения" мира. Опустите руки, дети! Ничто не спасёт. Никто не поможет. Даже старый шаман отказался им чем-либо помогать, говоря, что очень и очень устал. Скуало всхлипнула сухими слезами. Ещё одно странное сочетание слов. — Она.. они.. обе?.. — надежда всё ещё сияла в глазах. Бездумная надежда. — Да. И глухие всхлипы переросли в рыдания. Где-то в темницах уже давно гнил труп молодой Шу. Мир всегда был так жесток? На удивление — да.

***

Бьякуран не жалел о том, что сделал. Кажется, он успел осознать, что Шу ему не важна, что она ему никто.       Ему было очень приятно слышать собственные стоны, как он вбивался в её податливое и ослабшее от долгих пыток тело. Он чувствовал, как в ней бурлила ненависть, злоба и бессилие. Грусть и вина. Потеря и обида. Всё в ней было такое живое, пусть и до ужаса уставшее. Джессо доставляли удовольствие её крики боли, когда он входил слишком резко, грубо, глубоко, доставая до матки; когда он чересчур сильно, казалось, до крови оттягивая её синие омерзительные волосы, впиваясь в пухлые губы чёрствым поцелуем, терзая бледные губы до крови, алой жидкостью и большим пальцем окрашивая их в цвет. Металлический привкус аж до сих пор во рту чувствуется. Ну и ну, какая гадость! Бьякуран прекрасно помнил её отвратительные гетерохромные глаза. Такие знакомые, такие противные и ненавистные. И, конечно, те её волосы. Сразу вспоминался Мукуро. Тот, кого он долгие годы пытался убить, пытался сдаться, но.. Тараканы, на удивление, чересчур живучи, а этот — вообще бессмертный. И никакого юмора в его словах. Если только капелька. И да, Джессо совсем не жалел, когда со всей жестокостью проткнул чёртов красный глаз своим пальцем, с наслаждением растирая кровь по руке и едва ли её не пытаясь выпить по каплям (вовремя одумался от этой затеи — слишком не гигиенично!). Жаль, что она уже была мертва и Рокудо это не почувствовал. Надо было сделать раньше. На губах растеклась торжествующая ухмылка.       А ещё ему было очень приятно хватать Тсуну за грудки, поднимая его над землёй и глядя в его опустевшие уже давным давно глаза. Такие мёртвые. Как у Шу. Только, Тсунаёши-то ещё жив, в отличие от последней. Савада знает, он понимает, что проиграл. Бедному милому маленькому Тсунаёши жаль, что всё так вышло. В этом виноват ещё и он. Своей тугодумностью и долгим ожиданием подходящего момента. Всё могло быть иначе. Бьякуран это знает, потому что видит параллельные миры, где его всем скопом то душили, то пытали, то ещё доводили разными способами до смерти. Чудо свершилось! Он победил. Выиграл. Растоптал их. Втоптал в землю! — Ну же.. Тсунаёши-кун, скажи последние слова? Ах, прости, ты не можешь говорить! Я же не давал разрешение на это, — как-то чересчур нежно и ласково проговорил он, притягивая к своему бледному лицу посеревшее лицо Тсуны. — Теперь вы все, абсолютно все, станете моими рабами. Никто без моего разрешения не сможет даже поесть или попить. Вы — мои собаки, мои подчинённые. Я буду нагибать вас так, как захочу. Потому что это мой мир. Теперь мой, — шипел ядовитой змеёй, явно потеряв прежний настрой играться и шутить. — Вы слишком долго прятали от меня настоящие кольца Вонголы, предпочитая отмахиваться, что их нет, что вы их уничтожили. Но я нашёл. Нашёл их! — безумно шепчет, безвольному Тсунаёши, который, казалось, уже погиб. — Знаешь, где? Ну, конечно, ты знать-то и не можешь, ха-ха-ха! От тебя всё спрятали, чтобы при пытках ты не мог сказать правду. Но я всё же узнал! — повторял он снова и снова, наслаждаясь беспомощностью. — Узнал... — хрипло. Хрипло отозвался Тсуна, наконец дёрнув пальцем. — А узнал ли ты о плане "Б"? Бьякуран замер. Осознание не хотелось показываться. Он не понимал. Не узнал ни о каком плане. — Что ты имеешь в виду? — Юни — единственное спасение. Кавахиро — тоже. Он мог бы всё исправить... но ему надоело жить. А Юни.. угадай, что она сделала? — Нет.. Сумасшедшие. Тупые. Глупые. Вонгольцы! Тсунаёши, будто бы наслаждаясь, оскалился, расширив глаза настолько широко, насколько можно. Ухмылка, усмешка — не важно, но на Тсунаёши он даже не походил. Монстр. Сумасшедший монстр, который не понимает, что творит! Бьякуран бы был милосерден, он бы не стал править бездумно и ужасно! Они угробят весь мир! Навсегда. — Юни — спасение. Она уничтожит всё и вся, спася нас всех от твоих тупых действий и мыслей. Сечёшь фишку, мразь? Бьякуран закричал. Нет. Это конец. Всё умрут, никому не достанется победа. Настала ничья, и весь мир потух. Хм, а стоило ли ради гнилого мира стараться? Ага. Наверное.