Могильные цветы для снежной лилии

У моей погибели большие зеленые глаза и добрая улыбка, как и у той, которая сейчас мертвым грузом лежит у моих ног. Я уничтожил этот цветок лилии, безжалостно растёр нежные хрупкие лепестки между пальцами в пыль. Она могла бы жить и по-прежнему тянуться к своему жалкому источнику света, но предпочла смерть, оставив после себя только горький дым собственного неправильного решения. Я всегда презирал бессмысленную храбрость, хоть не уважал и крысиную трусливость. Первое — удел глупцов, второе — слабаков: я никогда не был ни глупым, ни слабым. Но так думал только я… Мне казалось, что я сумел обмануть хитросплетение судьбы и разорвать бесконечный круг жизни и смерти, заставив незыблемые законы мира преклониться предо мной. Но туманное пророчество насмешливо говорит, что я слишком наивен и на исходе лета родится тот, кто погубит меня… Я боюсь смерти, он же ее, кажется, совсем не боится. Детеныш смотрит на меня так, словно все понимает и только тихо плачет. По матери ли? Пухлые ладошки тянутся ко мне, и я ощущаю, как проклятые ростки могильных цветов пробиваются сквозь мое нутро, распускаясь буйным цветом в груди. Авада с трудом слетает с моих враз онемевших губ, и печальные глаза такого же изумрудного оттенка, как и мое заклинание, последнее, что я вижу перед бесконечно долгим забвением… Проклятая любовь, как же ты не вовремя…

***

Ему одиннадцать и я, спрятанный на голове недотепы в тюрбане, невольно рассматриваю его. Кровь единорогов — эликсир жизни и страшное проклятие в одном флаконе, из которого я вновь и вновь делаю целительный мучительный глоток. Нечеловеческие страдания в обмен на ничтожное существование — неравномерный бартер, но не для того, кто уже давно одной ногой стоит в загробном мире. Любой бы испугался жуткой участи быть навечно проклятым, но не я, чья душа разбита вдребезги на филигранные осколки своими же собственными руками. Страх от того, что я делаю с ней, мне довелось испытать лишь в первый раз: когда желание жить вечно еще не перевешивало желание остаться самим собой. Во второй же я ничего больше не чувствовал, впрочем, как и во все остальные. Я отрывал от нее кусок за куском, рассматривал эти окровавленные сгустки в своих руках, и вкладывал свой темный дух в различные предметы, делая их заложниками извращенной запретной магии. И так продолжалось до тех пор, пока там — внутри меня — не осталось ничего, кроме зияющей тьмой дыры… Болезненный хилый вид, боязливый взгляд, как у ягненка, и немыслимая абсурдная доброта ко всему живому. Такие, как он — героями не становятся. Мальчишка ничего не знает о магии, но сам состоит из искрящегося чистого волшебства. Я вижу его не часто. Я вижу его достаточно, чтобы мечтать о том, чтобы закрыть эти глаза цвета Авады навсегда. Он так же глуп, как и его родители. Он мог бы получить власть и силу, выбрав Слизерин. Он получает упрямство и бессмысленную храбрость, выбрав Гриффиндор. Гарри делает ту же ошибку, что и его мать и расплата за нее его ждет такая же. С моих губ стекает прозрачная серебристая кровь, а мальчишка застывает, как испуганный зверек, глядя на мое безумство. В его болотных омутах плескается страх и на самом их дне притаилось что-то сродни…сочувствию? Я ощущаю, как застывшие ростки цветов вновь шевелятся внутри меня, пробуждаясь от долгого сна. Им не важна моя оболочка. Они опутывают все мое яство, превращаю внутреннюю пустоту в цветущую изгородь. Я не могу позволить себе многого, но мне достаточно одного движения, чтобы раздавить этого бесстрашного мотылька, слепо летящего на пламя…но это произойдет не сейчас. Я знаю, что он видит, когда смотрит в магическое зеркало — ведь это у него отнял я. Я знаю, чего хочу, когда рассматриваю его хрупкое бледное тельце ярким пятном, маячащие среди языков бушующего огня — и это у меня отнял он. Проклятый росток лилии, выживший вопреки невзгодам, должен навсегда исчезнуть, но я вновь плошаю. Одного мимолетного единения с ним достаточно, чтобы я захлебнулся кровавыми лепестками, прорастая сквозь него и осыпаясь пылью на каменные полы замка… Победа вновь принадлежит ему, но это ненадолго.

***

Ему двенадцать и в его арсенале имеется двое верных друзей, множество врагов и столько же преданных фанатов. Он выглядит чуть храбрее, чем год назад, чего я не могу сказать о его мудрости. Лохматые волосы, нелепые очки и те же ненавистные глазища — от этого набора меня начинает мутить, несмотря на то, что сейчас я лишь воспоминание из своего дневника. Первая часть моей души уже отравленная ядом величия и превосходства, но все еще обладающая каплей затаенной человечности. Пусть никто и не был способен ее разглядеть сквозь маску высокомерия, но все же она жила внутри меня и становилась самым главным препятствием в исполнении моих грандиозных замыслов. Я вырвал ее из себя, словно бесполезное пчелиное жало, и вместе с ней предал забытию все свои светлые воспоминания, оставив только жгучую ненависть и презрение ко всему миру. Я играю с этой рыжей девчонкой, словно с куклой: шантажирую, уговариваю и обольщаю приторными словами по настроению. Заставляю ее писать кровавые послания на стенах и назначать беспечным ученикам смертоносные свидания с голодным василиском, убеждая дурочку, что все это нужно для их же блага. Она — прямое доказательство того, что даже среди чистокровных есть абсолютно бесполезные маги, которые недостойные обладать таким бесценным даром. Я безжалостно вытягиваю из нее жизнь, насыщая свой обессиливший за время ожидания дух, и с интересом наблюдаю за метаниями мальчишки, лихорадочно пытающегося всех спасти. Я ощущаю, как он прикасается ко мне испачканными в чернилах пальцами, медленно листает страницы и задумчиво закусывает губу, стараясь найти ответы на свои вопросы. Я не люблю чужие прикосновения, но его теплые все еще детские можно и потерпеть… Когда мы встретимся с ним тет-а-тет я сделаю их навечно холодными. Он осторожно бродит по лабиринтам моей памяти, и я давлюсь смехом, когда он отчаянно пытается помочь своему другу Хагриду, который для их времени является всего лишь надоедливым воспоминанием. Какой же ты глупый, Гарри Поттер… Он зовет меня Томом и что-то ворочается внутри давно позабытым чувством принадлежности к этому миру. Времени на душевные разговоры почти не осталось, и огромный змей, повинуясь моему приказу, начинает охотиться за своей очередной, куда более проворной, чем остальные, жертвой. Я — главный зритель в этой не на шутку разыгравшейся трагедии и мне выпал уникальный шанс насладиться представлением пусть и с уже заранее известным итогом. Меч Гриффиндора в руках мальчишки смотрится настолько же нелепо, насколько и необъяснимо серьезно — и по моему эфемерному телу волной пробегает предвкушающая дрожь. Мне не жаль умирающего древнего змея, но на секунду — лишь на одну мимолетную секунду — я позволяю себе испытать каплю сочувствия к малолетнему герою… Я вижу, как яд василиска стремительно растекается по его тонким ниточкам вен, как затрудняется его прерывистое дыхание и думаю о том, где же ходит этот чертов Дамблдор… ведь он умирает… У цветка с нераспустившимся бутоном медленно сворачиваются листья и тускнеет ярко зеленый стебель, и в моей груди становится невыносимо холодно от этой картины. Это значит лишь одно: что он скоро отправится на встречу со своими родителями. Могильные цветы сиротливо колышутся под порывами пронизывающего морозного ветра в моей пустоте, и из-за их мерзкого шелеста я не могу насладиться долгожданным удовлетворением. Я так давно об этом мечтаю… А об этом ли я мечтаю? Клык василиска, зажатый в бледной ладошке, вспарывает мою душу по шву и дневник необратимо кровоточит чернилами из пробитой в нем дыры. Я вижу в мальчишке решимость, но по-прежнему не вижу ненависти…даже злости в нем нет. Магия растворяется в лабиринте Тайной комнаты и моя душа, вырвавшись из оков темного плена, рассыпается бархатными горящими мотыльками. Снова, Гарри. Мне жаль, но мы скоро встретимся снова.

***

Пар из котла обдает мое полумертвое ссохшееся тело теплом, и ритуальное зелье стремительно обволакивает жаром мою холодную серую кожу, вновь заставляя бежать кровь по тонким разрушенным сосудам. Я обретаю былое могущество и более людской облик, хотя по-прежнему больше напоминаю змею, чем человека. Я мечтаю раздавить эту крысу Петтигрю за его медлительность и жалкое никому ненужное заискивание в свете последних событий. Столь подлая гнилая душонка не заслуживает ни жалости, ни прощения за свои деяния, но ему хватает наглости ждать от меня награды. Что же мое великодушие он будет долго вспоминать в своих ночных кошмарах, но для наказания нерадивого слуги еще не пришло время. Сейчас моим вниманием всецело владеет лишь главный участник моего воскрешения, сиротливо ютящийся у гранитной могилы… Ему четырнадцать и он вновь глупо попался в мои хитро расставленные сети из-за своей детской доверчивости. Поттер до сих пор не понимает, что главный враг стоит у него за спиной в фиолетовой мантии и очках-половинках, и посылает его в самое пекло грядущей битвы, словно свинью на убой. Дамблдор знает больше нас двоих и пытается откупиться от меня малой кровью. Только вот почему именно его кровью? Разве мальчишка за свой короткий век мало страдал или всеобщее благо требует исключительно светлой жертвы? Он сжимает в своих объятиях другого мертвого паренька, и я вижу, как Гарри тонет в озере слепого отчаяния и боли от утраты. Или за время моего отсутствия он обзавелся еще одним другом, либо… любовью. Последнее предположение отдается тревожным шелестом в ушах, словно изгородь сходит с ума от нежелания признавать то, что мальчишка может влюбиться. Неестественно яркий румянец на бледных щеках, пухлые, прокушенные до крови губы, и печальные колдовские глаза — Гарри неотвратимо взрослеет, и я даю себе время, чтобы украдкой рассмотреть произошедшие с ним за два года метаморфозы. Не ребенок и не взрослый — застывший между весной и осенью цветок, чей бутон все еще набирается живительной силы перед тем, как распуститься. Я уверен, что подобной предвкушающей красоты мир еще никогда не лицезрел. Он так похож на сорванную мною лилию его матери, что злость колышется внутри и царапает колючими ветвями остатки моей изгороди. Я заставляю Поттера драться со мной в дуэли, и этот упрямый непокорный поклон под воздействием магии вызывает во мне еще большее раздражение. Жестокие язвительные слова срываются с моих губ, заставляя его трепетать от обиды и злости. Меня забавляет то, как он сжимает губы, как гневно сверкают малахитовые глаза и как мальчишка храбрится, застывая напротив гордым каменным изваянием. Я не хочу, чтобы он умолял меня о смерти… Ведь я больше не хочу его убивать. Хотя бы пока не увижу, как расцветет этот надоедливый росток и тогда решить, что же мне с ним делать дальше. Чаши весов с остатками моего милосердия склоняются к тому, чтобы подарить ему жизнь… Магия искрит между нами и осыпается в разные стороны сгоревшими огнями, вызывая невольное уважение к способностям Гарри. Я не испытывал такого упоения никогда и на периферии сознания напоминаю себе о сдержанности: я хочу взять его в плен, а не превратить в пепел. Руки юноши дрожат, стараясь удержать эту связь, но гриффиндорское упрямство не позволяет ему сдаться так просто. Мертвые жалеют живых — видимо этот мир окончательно сошел с ума, но мальчишка с помощью духов близких для него людей сбегает, оставляя внутри меня легкую досаду от очередного нелепого проигрыша. Это затишье между нами временно, и теперь наступает очередь старика делать свой ход… Я до сих пор не могу понять, что же он хочет получить за размен своим зеленоглазым королем?

***

Гарри пятнадцать и ему сложно как никогда. Друзья превращаются во врагов, и ложь о его безумстве растекается по воздуху ядовитым смрадом, проникая в бесполезные головы британских магов и оседая там зыбучим песком. Он захлебывается в омуте отчаяния и чужого презрения, и мне становится невыносимо трудно делить с ним эти ощущения и удерживать нас на плаву. Я раз за разом проникаю в его сонное сознание и с наслаждением истязаю разум. Только здесь он уязвим для меня, только здесь я по-настоящему бессилен против него. Я показываю ему страшные видения с участием близких для него людей, заставляю вновь переживать смерть того мальчишки и заботливо дарю забытие, лишенное всяческих сновидений. С каждым днем наша связь становится крепче, и я на себе испытываю все «прелести» его одиночества, разочарования и сомнения, которые мешают мне сосредоточиться на более важных вещах. Он намертво запутался в чужих желаниях и больше ни в чем и ни в ком не уверен, но помочь ему во всем разобраться я не могу. Мы такие разные. Мы такие похожие — и поэтому каждый из нас видит во снах отражение друг друга. Отдел тайн в Министерстве отливает привычным малахитом, и пожиратели вызывают во мне головную боль своим детским мельтешением в попытке поймать кучку подростков. Гарри кричит, шипит и плюется ядом, стараясь разорвать эту алую тонкую нить между нами, что обмотала мое и его горло, словно удавка. Он думает, он хмурит лоб и на нем пролегают складки от нечеловеческого напряжения. Поттер понимает, что мы две стороны одного и того же зеркала, одной и той же сущности. Я знаю, что такое ненависть и одиночество, и презираю его за слабость. Гарри знает, что такое любовь и дружба, и ему меня искренне жаль. — Ты глупец, Гарри Поттер, — тихо шиплю, склонившись над ним, и понимаю, что большего глупца, чем я здесь нет. Дамблдор играет на натянутых струнах нашей связи, как треклятый музыкант-недоучка, бесцеремонно не попадая в ноты. Старик толкает то Поттера, то меня на необдуманные поступки, словно шарнирная кукольная нить его обмана уже давно пронзила наши сердца, заставляя на каждое действие света неизбежно отвечать тьмой. Я растворяюсь в мальчишке стеклянной крошкой, пробираюсь под бледную кожу и застываю под сердцем, отсчитывая неровные удары пульса содрогающегося от невыносимой муки тела. Дамблдор победил, но вся его победа меркнет перед моим знанием, которое в одночасье вышибает дух из меня своей нелепостью и правдивостью. Этого не может быть, но это все же случилось… Мой взгляд непростительно долго задерживается на шраме в виде молнии на лбу паренька и лихорадочном блеске его зеленых глаз. Проклятая любовь, а так ли ты не вовремя? Я мог бы убить их всех, но мне нужно прийти в себя от осознания того, чем на самом деле является Гарри. Кем на самом деле для меня является Гарри?

***

Моя победа была предрешена давно, хоть из-за моих сомнений пришлось ее немного отложить. Поттер сдался добровольно, впервые на моей памяти поступив разумно и абсолютно нелогично. Ему семнадцать и цветок снежно-белой лилии одиноко колышется на ветру среди серой пожухлой травы Запретного леса. Все те же печальные глаза с усталым взглядом и дрожащие от влаги и холода ресницы, обрамляющие их. Теперь я его понимаю. Теперь он тоже знает правду… Все время я видел в нем себя — того, кем я так и не стал. И это злило меня. Он обладал такой же силой, как и я, но не хотел ее использовать против других. И я считал его глупым. Ему удалось выдержать все тяжести жестокой судьбы и не сломиться. Я же подчинил ее себе, заставив играть по моим правилам. Но мне — Темному лорду Воландеморту — поставившему всю магическую Британию на колени, никогда не сравниться с его силой духа и я понимаю, что вновь ему проиграл… Гарри кривит губы на все мои высокопарные речи и отрицательно мотает головой. У меня есть тысячи способов, чтобы сделать Поттера сговорчивей, но нет ни единого, чтобы заставить его поверить мне. Я никогда не был в ладах со своей душой, но с этой ее частью по-настоящему сложно. Мы живем в одном доме, под одной крышей и я заставляю его сопровождать меня на все судебные процессы над моими противниками и, по совместительству, его союзниками. Мне не жаль этих глупых магов, умоляющих сохранить им жалкую жизнь, но есть одно но… Что я чувствую, когда вижу, как самая прекрасная часть моей души плачет, скрывая слезы под покровом ночи? Я чувствую себя монстром. Настоящим, жутким монстром у которого нет сердца. И я не знаю, как доказать ему, что оно по-прежнему бьется под уродливой серой кожей внутри моей груди. Он не ест, не спит и смотрит в одну точку, словно находиться рядом со мной для него сущее наказание. Насмешки не действуют на него, уговоры тоже — и мне не остается ничего другого, кроме как выть от безысходности: я не могу его убить и не могу отпустить. Очередной ритуал возвращает мне человеческий облик, но я все равно не могу привлечь к себе его потухший взор. — Ты даже не посмотришь на меня, Гарри? — он лишь на секунду снизывает мою фигуру взглядом и вновь отворачивается к окну, словно считает, что этого мимолетного жеста мне должно быть достаточно. Недостаточно, но большего просить я не смею. Я все это время был бессмертен лишь благодаря ему, он же до сих пор живет только благодаря мне, но для него этого слишком мало. Уже давно стоило бы его прикончить, но сама эта мысль причиняет странную боль, и цветущая изгородь моей душевной пустоты каждый раз сбрасывает по цветку, словно напоминает, что он еще одна моя душа, он еще одна часть меня. И поднять палочку на него я не смею. Какая ирония, но все мои крестражи истекают чернильной тьмой, и только он один истекает проклятым светом… Таким нужным для меня светом. Гарри улыбается несмело, с опаской, словно боится позволить себе эту мимолетную слабость. Я задерживаю дыхание и наблюдаю, как он крутит оранжевый стеклянный шарик в своих руках и осторожно вешает его на елку. Он замечает меня и тут же отдергивает руки от коробки, торопливо пряча их в карманы. Я лишь мотаю головой на это действие и закатываю рукава своей рубашки. В моих ладонях плавает игрушечная золотая рыбка, и я вспоминаю, что никогда в своей жизни по-настоящему не праздновал Рождества. Для сирот праздника не существует, в частности, когда идет война. — У меня тоже никогда не было рождественской елки и пудинга… — Тихо звучит в комнате сиплый голос и замолкает для того, чтобы ровно через минуту из пухлых губ слетело слишком желанное и от того нереальное: — Мы можем попробовать отпраздновать вместе… Если ты не против, Том. Я не против, и мы вместе наряжаем праздничное зеленое деревцо, неловко перебрасываясь короткими фразами. Вечером после ужина он протягивает мне перевязанную лентой книгу, и я в неверии смотрю на свой первый за всю мою долгую жизнь подарок и не знаю, что сказать на все это. Одним спонтанным указом я отпускаю всех его друзей и товарищей на свободу, а взамен получаю еще одну адресованную мне улыбку и тихое искреннее «спасибо». С Гарри уютно и тепло, и в воздухе спальной комнаты витает терпкий запах лилии, смешанный с ароматом гортензии. Моя изгородь заботливо окутывает цветок, заслоняя его от жгучего солнца и пронзительного ветра — и теперь мне ясно, что у нее, отнюдь не могильное предназначение. Магические клятвы виснут между нами в полумраке багряными нитями, и я больше ни о чем не жалею — мне не по силам вернуть себе душу, но я все же благодарен за то, что могу эту ее часть сохранить. Гарри смеется, слушая мои наставления, и делает все в точности наоборот, заставляя фундамент моих принципов покрываться трещинами. И я вновь начинаю чувствовать. Мы бродим по парку усадьбы, гуляем по улочкам Косой аллеи и стараемся ни на минуты не отходить друг от друга. Иногда мне кажется, что я просто не могу им надышаться… Потому что с ним я забываю, что я Воландеморт, но вспоминаю, что я сирота-полукровка по имени Том, который любит пить чай с шоколадными лягушками и которому оказывается нравятся лилии… Его губы мягко прикасаются к моим в невесомом поцелуе и я радуюсь, что эта проклятая необъяснимая любовь в тот далекий злополучный день так заботливо стала между нами стеной…вовремя.