крёстное целование

      выдуманное детство, в уголках очервлённых уст спрятанное, растягивалось в ухмылке питера пэна перед изувеченной бессердечно нанесёнными царапинами, уродливыми гематомами и шрамами поклеточно кожей. потерянные детишки в нетландии изувеченны смятением, мертвенны и совсем бездушны, как вольфрам: гнойно отравленный уродливой безнадёжностью из слепых пятен абстиненции во вздутых венах под могильно-холодной кожей и за полуприкрытыми в страхе веками. у детишек в нетляндии болят зубы и нет сердца.       питер пэн, уродливо запятнанные эскулаповым мёдом астеризмы под скулами пересчитывая, играет с ними, над ними ухмыляется, поет, вальсирующими гласными крики и безмолвные молитвы заглушая; и однажды на потеху приносит птичку, в центриольной клетке запертую. она, совсем живая, до чистейше-лилейной крови крёстного целования на запястьях и под рёбрами высеченными звонко бьётся об острозубые латунные прутья клетки.       несчастная венди рада бы подарить свои раны чужим людям на ладони, но зеркально атланта и эпистрофея дарлинг страшно.       совсем иная без железных оков: несуществующей принцессой зовёшься, за ребристой клеткой питер пэн локти выворачивает наизнанку, рваной полуулыбкой на землю, изуродованной иризацией, толкая.       и смеётся навзрыд.

☆☆☆

      смех питера пэна — всего лишь надуманный спектакль, весь из изогнутых линий фосфенов вперемешку с истерическими, антрацитово-болезненными рыданиями доверчивых детей сотканный: венди дарлинг, дотоле пугливая, теперь слушает филигранно, в ассонансе со свирелью поржавевшей танцует на костях ошмётками трубчатых в кружевном платье беспамятно-красиво и подпевает надломанным девичьим голоском; в переплетениях стылых рук и созвездий искупленных питера пэна целуя с трепетно-сладкой нежностью детской в полумесяц сукровицей улыбки, и руки космически-пыльные, как будто неживые, и шею оголённую: черты лица исхудавшие ей снятся в изголовьях очертаний отблеска неровности зубов и висмута обугленного.       принцесса искренне верит ему в него, и это удивляет питера пэна не меньше, чем златощёкая по краям проталина в межреберье, и шрамы нательные под измученной угловатыми нотами грудной клеткой девичьей. множество линий из десятков, сотен, под каждым ребром витиеватое, перекрученное, стыдом отпечатанное для каждой улыбки, каждого слова песенного из пыльцы робкой динь, костлявой дрожью и всхлипами переломанного с глупым треском.       питер пэн рад бы бояться темноты, пока она не становится его частью.

☆☆☆

      однажды он говорит, кислородную акцентуацию опалённой полуулыбкой надламывая на части:

— теперь ведь только я могу спасти тебя, милая птичка.

питер пэн никогда не проигрывает

      однажды она отвечает, поклеточно юношескую анемичную кожу измеряя прикосновениями синтаксической афазии уст кроваво-рдяных:

— забери, прошу, болезненно болит. всё в гнойных ссадинах и чёрствой крови: душа тебе важней, так выпусти, не мучай.

не любить, не верить, и от страха не дрожать

      однажды

— ты проиграл в своей же игре, питер пэн.

☆☆☆

      крестное целование у венди по оборванным артериям и венам струится, пенится, влюблённостью юношеской внутренние органы оплетает, сдавливая, и прячется в маленьком птичьем сердце под кровоточащими пчелиным фитохромом запястьями: в перевёрнутом с ног на голову бальном зале у питера пэна от лопаток до самых подушечек пальцев по рукам тёплая кровь стекает тонкими дорожками из слёз девичьих вперемешку с роданидом железа, и в искореженных юношеских ладонях медово-липких сердце чермно вьющееся по спирали биться перестает. от невесомых поцелуев солнца теперь ничего не осталось. кто засмеялся громче?       в нетландии птичья клетка разбилась со стеклянным звоном, и внутри совсем пустой оказалась, как пуста малышка динь-динь, как пуста червоточина в груди питера, как пусты все до одной надежды потерянных мальчишек, как обещания и чувства пустышки венди.

как сам питер пэн.