stand by you

Джонни жарко. Ему кажется, что он плавится, когда накрывает собой всхлипывающего и трясущегося под ним Тэёна. Тот скользит пятками по простыне и судорожно вцепляется в мокрую от пота шею, когда Джонни толкается в него. Тэён горит. И это не метафора. Пламя обволакивает его кожу, жжёт ткань постели, и, наверное, сожгло бы и Джонни, если бы не плотное пламя Дождя вокруг. Тэён тяжело дышит, запрокинув голову, елозит, двигается еще ближе, еще теснее и кривится. Джонни замирает, терпит, медлит, тяжело оперевшись на руки. Он, как обычно, иррационально боится раздавить его такого тонкого и хрупкого, состоящего, кажется, из одних углов и сухих жил. — Больно? — Джонни опускается ниже на локти, целует подрагивающий кадык, прикусывает немного под заострённой челюстью и убирает мокрую от пота чёлку с лица Тэёна. Тот дерганно выдыхает: “Да” и коротко царапает его нервно обгрызанными до мяса ногтями. — Хорошо, — вполголоса говорит ему Джонни в самое ухо и резко толкается еще раз. Тэён вскрикивает, давит ему на шею, тянет ближе, скрещивает ступни у него на пояснице и сдавленно сипит: — Хорошо. Джонни двигается, медленно раскачиваясь, и смотрит, как Тэён зажмуривается на каждом движении, как хмурит брови из-за неаккуратно зажатых под локтем Джонни его волос, как обкусывает сухие из-за жара губы. Он хнычет, вздрагивает и зажимается, делая только хуже, делая только больнее, делая только лучше. В разреженном воздухе всё сильнее пахнет горелой тканью, простынь под ними тлеет, и Джонни боится, что они опять прожгут матрас до пружин. Они вместе со старшей школы, на их счету десятки испорченных комплектов постельного белья и четыре насквозь прожжёных матраса; им потребовались годы и две кровати, чтобы Тэён научился удерживать пламя, но сегодня он снова горит, снова пылает, и Джонни не понимает, что изменилось за те тридцать пять дней, пока он мотался в одиночестве по Чикаго. На особо чувствительном толчке Тэён дёргает его за отросшие волосы, и Джонни глубоко втягивает носом воздух. От Тэёна пахнет тревогой, выжженной дотла пустыней и долгим ожиданием. У Джонни щемит сердце, он захлёбывается чужим страхом, чужой тоской и своей виной. Они целуются. Привычно долго, привычно глубоко, привычно влажно. Тэён стонет ему в рот, кусается и ни на миллиметр не даёт отодвинуться. Он держит его так крепко, будто обо всём догадался, будто всё знает, будто уже смирился. Джонни чувствует, как Тэён медленно — мышца за мышцей — расслабляется, как боль капля за каплей покидает его тело, уступая место удовольствию, заставляющему его поджимать пальцы на ногах, и решается немного изменить позу и ускориться. Тэён низко хрипит, откидывается головой на подушку и одной рукой вцепляется в спинку кровати. Она плачет крупными каплями оплавившегося моментально лака. Из-под ресниц Тэёна льётся неадекватно сильное пламя Неба вперемешку со слезами, а подушка, не выдержав жара, лопается в нескольких местах, обнажая комки быстро тающего синтепона. — Эй, полегче, — Джонни смаргивает капли пота с век, не прекращая вдалбливать Тэёна в жалобно ноющую кровать, — ты мне сейчас кровать спалишь. На самом деле он опасается, что они разнесут половину Базы, если продолжат в том же темпе. Джонни боится усилить своё пламя Дождя, чтобы случайно не остановить чужое сердце, и в то же время боится, что маленькое тело Тэёна не выдержит своей же силы и сгорит. Тэён снова вскрикивает, выгибается, широко распахивает на мгновение глаза и тут же крепко зажмуривается, запирая за веками плещущееся и искрящееся пламя. Джонни чувствует, как Тэён сжимается, как его всего колотит и выворачивает под ним, чувствует горячие капли на своей коже и накрывает его всё-таки Дождём. Их пламя смешивается, борется, сияет, и Тэён, наконец, поддаётся ему. Он вздрагивает, комкая пальцами остатки простыни, приглушенно всхлипывает и обмякает. Огонь вокруг него утихает, а остатки словно втягиваются в кожу, подсвечивая изнутри взбухшие вены. Тэён дышит через раз, и Джонни ослабляет Дождь сначала немного, а потом, поняв, что всё успокоилось, гасит его совсем. Он чувствует, как Тэён спускает ноги с его спины, как расслабляяется его тело, как приходит в норму дыхание и сердцебиение. Он всё еще очень горячий и мокрый, раскрасневшийся и невозможно красивый, его всё ещё безумно хочется. Джонни гладит Тэёна по лицу, задевает большим пальцем шрам у правого глаза, ведёт вниз по скуле и обводит его приоткрытые губы. Тэён касается пальца кончиком языка и, глядя из-под густых слипшихся ресниц, виновато улыбается. Джонни подхватывает чужое бедро, немного приподнимает его и снова подаётся вперёд. Тэён шумно втягивает воздух сквозь сжатые зубы и сдвигается так, чтобы им обоим было удобнее. Джонни любит его. Любит долго и сильно. Его любовь соткана из уважения, обожания и безграничного желания защитить от всего на свете. И от себя самого. Он касается его лица губами, трётся носом о нос, и целует-целует-целует куда достаёт, пробует на вкус его ключицы, чувствительное место за ухом, центр раскрытой ладони и знакомую до каждой трещинки улыбку. В каждом движении Джонни, в каждом его жесте и взгляде — отчаяние, чувство вины, просьбы о прощении и прощание. Когда всё заканчивается, они долго лежат в тёмной остывающей комнате, пропитавшейся запахом гари, расплавленного лака и их удовольствия. Тэён лежит на груди Джонни и измученно сопит в изгиб его шеи. — Так вот что Доён имел в виду под фразой “от Тэёна прикуривать можно”, — Джонни хмыкает и перебирает влажные волосы на затылке Тэёна. — Придётся кровать менять, — бубнит Тэён, приподнимается и кладёт подбородок на сгиб локтя, — как Чикаго? — Стоит, что ему сделается, — Джонни берёт руку Тэёна, переплетает их пальцы и вновь удивляется тонкости его запястья. По сравнению с ним, Джонни, со своими огромными ладонями, выглядит массивным динозавром. На пальцах Тэёна застенчиво переливаются два кольца. Одно — кольцо Босса, а второе — кольцо Солнца, ранее принадлежавшее Донхёку. Они оба ему великоваты, так что Тэён поверх них носит еще парочку тонких едва заметных ободков по размеру. В полумраке Джонни не сразу видит след красного незаживающего ожога под постоянно пульсирующим кольцом Солнца. Еще месяц назад его не было, он бы заметил. Джонни хмурится и сдвигает кольцо выше. Оно действительно горячее. Тэён отнимает резко руку и, предупреждая вопросы, говорит: — Всё нормально. Джонни прищуривается: — Это не нормально, Тэён. — Всё. Нормально, — упрямо повторяет Тэён. Джонни снова захлестывает чувство вины. Последние полтора месяца он только и делает, что всех подводит. Сначала его ошибка там, на мосту, которая едва не стоила им всем жизни, потом его трусливый побег и перекладывание обязанностей Правой руки на неготового к этому Доёна, а теперь и это. Тэён сгорает. Проклятое кольцо Солнца сжигает его изнутри, увеличивая и стимулируя его собственную мощь. Этого не было заметно, когда он, Джонни, был рядом и днём и ночью. Его умиротворяющий Дождь помогал сдерживать рвущееся наружу пламя. Но он бросил всё, струсил и, поджав хвост, сбежал в Чикаго к, как стереотипно, матери. Зализывать раны своего самолюбия и надираться до зелёных чертей дешевым виски. Джонни поджимает губы и раздражённо бьёт кулаком по многострадальной кровати. Он злится. Злится на Тэёна за упрямство и молчание, злится на Доёна, который ни разу не позвонил и не попросил помощи, злится на засранца-Донхёка, год назад оставившего кольцо на кухне с запиской “Я не ваше Солнце”, злится на Марка, который заварил всю эту кашу. Но больше всего он злится на себя. Из оцепенения его выводит влажное тёплое прикосновение губ Тэёна. — Не вини себя. Ни в чём не вини. Мы все налажали. Я… Я должен был предвидеть, должен был… предупредить, — он вздыхает рвано, — босс из меня никакой. — Прекрати, — резко обрывает его Джонни, — мы проиграли в Конфликте, потому что я тебя заставил принять то решение. Потому что ты... Потому что ты “Что”? Слишком доверяешь мне? Слишком необъективен? Слишком любишь меня? Там, в Чикаго, когда виски в него больше не лез, а мать, наконец, оставила его один на один со своими мыслями, Джонни раз за разом проматывал события того дня. Он был так уверен в себе, так ослеплён собой и своими амбициями, был таким подавляющим и нетипично агрессивным. Он был так напуган. Он — Хранитель, он должен оберегать Тэёна, должен подчиняться ему, а не подчинять и прятаться за его спину. Он должен знать своё место. — Нам нужно Солнце, Тэён, — хрипит Джонни и, стараясь урвать напоследок всё, по чему так тосковал в своём изгнании и по чему будет скучать, гладит Тэёна по лицу, разглядывая, впитывая в себя и запоминая каждый шрам, каждую веснушку, каждый излом. — Ты не справляешься. Я могу глушить тебя Дождём круглыми сутками, но это не панацея. Если нужно, я притащу Донхёка за шкирку обратно, пока мы будем искать. — Донхёк — Солнце Марка, — Тэён смотрит на него. Смотрит так, что Джонни сразу понимает, что тот и правда всё знает. Знает, что он, Джонни, собрался с ними сделать. — Доён ищет, но… Боюсь, моё Солнце потерялось где-то в другой Галактике. — Если будет нужно, я притащу его из другой Вселенной. Тэён улыбается. Спокойно. Смиренно. Он опять утыкается носом Джонни в шею, глубоко вдыхает, будто тоже собирает себе сувениры на память, и едва слышно шепчет: — Я думал, что ты больше не вернёшься. Джонни вздрагивает и зажмуривается. Под веками щиплет и колет, а в груди всё сжимается, ноет и трещит. — Я всегда буду рядом с тобой. Он крепко обнимает Тэёна и старается не слышать чужое задушенное “Нет”. *** Джонни, конечно, опаздывает. Когда он добирается до конференц-зала, все уже в сборе. Тэён сидит во главе огромного стола, комично крошечный на его фоне, потерянный, нервный и беспокойный. Кольцо Солнца всё равно мучает его, хоть Джонни и рядом. Ему хочется сесть с ним как обычно, он даже идёт в его сторону, но в последний момент вспоминает, что это теперь не его место. Джонни обходит Доёна, застрявшего напротив дверей с какими-то папками, кивает сонному Юте, треплет Чону по макушке, улыбается слишком оживлённому Тэилю и отодвигает стул рядом с ним. Ножки с мерзким звуком проходятся по кафельному полу, Джонни морщится и грузно падает на сидение. В зале непривычно пусто. На собрании нет Джехёна, нет шумных младших, ушедших за Марком, нет никого из старших. Доён кашляет, привлекая к себе внимание. — Джехён на дежурстве сегодня, так что начнем без него. В любом случае, у него здесь есть уши, — он кивает в сторону Чону, — Чону помогал мне проводить расследование, так что дополнит, если я что-то упущу. — Поверить не могу, что тебе могла потребоваться чья-то помощь, — усмехается Юта. Доён пропускает шпильку мимо ушей, деловито щелкает по клавишам своего лэптопа, и на проекторе появляется смазанное фото из паспорта. Судя по закорючкам вместо букв, видимо, тайского. — Так, поехали, — он раздаёт каждому папку с копией фотографии и скупым на описание профайлом. — “Десятый Нумеро”... — Нумеро? — переспрашивает неверяще Тэиль, — Это же та семья… Доён раздраженно кивает, намекая, чтобы его не перебивали, сверяется с записями и продолжает, — если кратко — Тэн. Настоящее имя — неизвестно. Возраст — неизвестно. Тип Пламени — неизвестно. Предположительно… — он делает глоток воды из бутылки, — Солнце. Джонни вскидывает на него взгляд, а потом смотрит внимательнее на проектор на стене. Парень на фото — Тэн, вероятно — юный, с мягкими чертами лица и постоянно улыбающимися глазами, кажется, излучает свет и искренность даже сквозь экран. И эта его открытость нервирует Джонни так, что он не может долго на него смотреть. — По заданию Тэёна мы с Чону отслеживали его передвижения. Он останавливался в Нео Сити на праздники, собственно, оттуда и фото паспорта. Поговаривали, будто он приезжал на прослушивание в какую-то компанию, специализирующуюся на развлечениях. Базе не удалось зафиксировать проявление Пламени, и мы позволили ему остаться. Но… — он бросает взгляд на Тэёна, — решили немного покопать под него. На всякий случай. Юта зевает, уныло разглядывая документы на столе. Он только с самолёта и, должно быть, ему дико хочется в душ и лечь уже поспать. — Так что с ним не так? Чону зыркает на него из-под чёлки и насупливается. — Насколько мы знаем, он не покидал страну, но и нигде не был замечен. Кое-кто из наших источников говорит, что он просто затаился, другие утверждают, что был ранен во время… Конфликта. Джонни хмурится. Любое упоминание об этом отдаётся тупой болью в его теле. Но он, избегая взгляда Тэёна, быстро берёт себя в руки, возвращая нейтральное выражение лица. Он откидывается на спинку стула, разминает затекшую шею и повторяет за Ютой: — Так что там с ним? Ближе к делу. Доён расплывается в той самой улыбке, которую Джонни больше всего не любит. Улыбке, обещающей им кучу проблем. — Мы думаем, что Тэн может быть нашим истинным Хранителем Солнца.