Корень лилии

*** Она всегда приходит за час до рассвета. Каждую ночь, каждую богом и людьми проклятую ночь. Под её босыми ногами еле слышно поскрипывает гравий. Она возвращается той самой дорогой, по которой всего лишь полгода назад они, осыпаемые зерном и лепестками роз, вступали под своды старинного замка. Слуги не слышат её шагов. Но лошади, почуяв её приближение, начинают биться в стойлах. Вот и сейчас в открытое окно спальни доносится испуганное ржание. Он до краёв наливает стакан вина — крепкой мадеры: терпкой, как кровь, бордовой, как роза, приколотая к корсажу любимой. Он выпивает залпом, и пламя свечей дробится в венецианских зеркалах на сотни адских угольев. Он достаёт из ножен фамильную шпагу, кладёт её по левую руку от себя. Он заряжает серебряной пулей пистолет. Порох просыпается на стол из его дрожащих пальцев. Она поднимается по лестнице. Он чувствует её запах. Она пахнет гнилью — как кусок сырого мяса, забытый на прилавке мясника в жаркий день. Её прекрасные голубые глаза выедены муравьями и осами, на дне пустых глазниц копошатся личинки мух и горит адское пламя. В её белокурых локонах запутались сухие стебли травы и куски сосновой коры. Её некогда белоснежная бархатистая кожа, покрытая лёгким пушком, теперь грязными лохмотьями свисает с черепа. На её тонкой шее тёмным опаловым ожерельем — подарком любящего супруга — багровеет страшный рубец. Она хочет забрать его с собой в ад. Рыдая от ужаса, он стреляет ей в голову — туда, где когда-то светилось притворным счастьем прекрасное ангельское лицо. Серебряная пуля с хрустом входит в череп — точно между глазницами: даже вино и страх не в силах притупить меткость юного графа. Но серебро не в силах остановить её. — Я вернулась домой, — шипит она. И обрывки платья для верховой езды — ах, это фламандское кружево, венецианский бархат, тонкий белёный лён! — колышутся вокруг её некогда стройного, а теперь раздувшегося на жаре тела. — Ты ждал меня, любимый? Её руки с обломанными, вырванными с мясом ногтями тянутся к его горлу. — Не подходи! — Он вонзает шпагу ей в грудь — туда, где когда-то билось живое сердце. Она растягивает потрескавшиеся, обмётанные гнойной коркой губы в жуткую гримасу — улыбается. Из её рта вылетают чёрные ночные бабочки — жадные до человеческого мяса, охочие до крови, — неважно, невинно или заслуженно эта кровь была пролита. Граф кричит — надрывно, отчаянно, хрипло, когда её ледяная ладонь ложится ему на лоб. *** Старая кормилица всхлипывает, меняя компресс. Её хозяин — единственный наследник древнего рода — уже третьи сутки мечется в бреду. Всего лишь неделя прошла с тех пор, как на охоте пропала его молодая жена — ангельски-кроткая графиня Анна. Даже тела её так и не нашли, хотя слуги тщательно прочесали каждый уголок охотничьих угодий. И вот сейчас — новое несчастье. — Вино было отравлено, — говорит лучший лекарь в Берри. — Яд накапливался в организме постепенно. Ещё немного — и больной умер бы от непонятной горячки. Хорошо, что догадались вызвать меня. Кроме графа никто не прикасался к бутылкам? Высокий камердинер бледнеет, но отрицательно качает головой. — Разве бы мы осмелились? — плачет кормилица. — Это было его любимое вино. — И кто-то, похоже, хорошо об этом знал, — бормочет себе под нос лекарь. — Он будет жить? — спрашивает камердинер. — Я дал ему одно старинное сильнодействующее средство. Если не поможет, придётся пустить кровь. Молитесь и больше никого к нему не впускайте — вдруг убийца вернётся, чтобы закончить начатое. От некоторых ядов не бывает противоядия, — лекарь разводит руками. — Но будем надеяться, это не тот случай. *** — Ради бога, бегите, позовите кого-нибудь… Портос, Арамис, просите помощи! — в отчаяньи воскликнул д’Артаньян, сжимая в объятьях бесчувственное тело Констанции. — Бесполезно, — сказал Атос. — Бесполезно: от яда, который подмешивает она, нет противоядия. Граф де Ла Фер никогда не лжёт. Констанция, несомненно, уже мертва. Время — хороший учитель: за долгие годы убийца набрался достаточно опыта. Тем более, что на этот раз у него не было нужды выжидать и представлять смерть своей жертвы как результат болезни или несчастного случая. Граф де Ла Фер никогда не лжёт. Но иногда он умалчивает о своём прошлом — до тех пор, пока лилии, в изобилии растущие у берегов тёмного графского пруда, своими скользкими стеблями не начинают оплетать настоящее. Тогда их приходится уничтожать. На этот раз — с корнем.