«Бери меня всего…»

      У Мобэя сильные руки. И огромные. Развратное сознание Цинхуа очередной раз убеждает его в том, что всё большое и холодное имеется только у Мобэя, и что за этим спором он даже готов глотку перегрызть даже грозному Шэнь Цинцю. Только ему в этом мире повезло с любовью, только над ним сжалился Всевышний и только ему послал самого терпеливого, огромного, холодного (Нет, Цинхуа, он не полярный медведь, а человек!), нет, горячего (Тигр?! Боже, Цинхуа, остановись!), холодного-горячего… Он встряхнул головой и тут же наткнулся на изящно приподнятую бровь Мобэя.       Очень редкое ироничное выражение лица мужчины настолько выбило его из колеи, что внезапно холод чужой ладони по спине вызвало дрожь — то ли от возбуждения, то ли от скрытой агонии страсти, которой веет от «северного короля». Опьяненный лаской, в предвкушении чудес, Цинхуа прогибается в спине, слегка задев коленом пах мужчины. Мобей на это только усмехнулся, заправил за ухо его беспорядочные пряди волос. Дать ему немножко времени поиграться, погладить, ловить отблески радости в его глазах — всё это можно считать любимым занятием Мобэя. Цинхуа же с наслаждением закрывает глаза и садится на бёдра Мобэя. И не удержавшись, который раз проводит длинными пальцами по тонким и коротким волосам мужчины, скользит по чувствительному краю ушной раковины, даря своеобразную ласку. Цинхуа дразнит его, сводит с ума, касается кончиком носа его губ и, засмеявшись, забирает клочки бумаг, лежащих на тумбочке. Мобэй хмурится и уже собирается спихнуть с себя неблагодарного любовника, но прыткий Цинхуа только больше наваливается на него, окончательно ложась сверху.       — Лежи смирно, на тебе пишется лучше, — улыбнулся он, полностью приняв лежачую позу писателя. Мобэй потерпел поражение, уступив место внезапному вдохновению Цинхуа. У него было ещё много планов, с разных ракурсов, в разных амплуа, но… он лишь борется с огнем ярости внутри. Как и подобает спокойному и уравновешенному человеку, он старается не показывать свою обиду, скрывает раздражение за мимолётной заботой, всё ещё проведя ладонью по его рукам. Цинхуа ёрзает немного, словно недовольный прикосновениями, но сказать, что ему не подобное не нравится, было бы ложью.       Признаться честно, он всегда был не в ладах с непостоянным вдохновением своего любовника, которому и сегодня приспичило подергать хозяина в самом интересном месте. Будь он чем-то материальным и живым, Мобэй с радостью схватил бы его за шкирку и выставил бы за дверь. Но увы, оно в голове Цинхуа, и поделать он с этим ничего не может. Несчастный «муж» мысленно разговаривает со своим полувставшим и уже бодрым «товарищем» и вздыхает: сейчас ситуацией правят Цинхуа и его вдохновение. Тот даже бровью не ведёт: снова ёрзает в поисках удобного положения и полностью погружается в творческий процесс.       Цинхуа лишь со стороны казался мягким, слабым и покладистым. На деле же, не будь у него стойкого характера и его непокорного вдохновения, вряд ли мог бы преуспеть и в писательстве, и в любви.       Мобэй очередной раз улыбается за сегодняшний день.       Если бы он был художником, без всяких сомнений нарисовал бы такого Шан Цинхуа: слегка развратного, возбужденного, вдохновлённого своей фантазией и такого красивого. Мобэй светится от неестественной для него радости, когда видит его улыбающегося любимого. Цинхуа ворвался в его жизнь, словно порыв весеннего ветра, от него веет легкостью и весельем, хоть он и имеет привычку ныть или подолгу пребывать в депрессии.       Он любит именно такого Цинхуа, после каждого неосознанного движения у которого сползает красочная рубашка.       Цинхуа покорил благородного господина своей доброй душой и необычной натурой в один весенний день. В литературной лавочке, где Мобэй первый раз встретил его, Шан Цинхуа очень громко спорил с продавцом и требовал вернуть все заплаченные им деньги, если те не выставят его любимое произведение на продажу. Ругался столь некультурно, что у Мобэй Цзюня волосы встали дыбом и появилась ответная реакция в виде отвращения. Следом же внимание бунтаря переключилось на фэнтези, которое он бурно обсуждал с незнакомым прохожим. Дегустация была, признаться, слегка шокирующей, ведь он не постеснялся описать жизнь за запертой дверью дворцовых эльфов.       Второй раз он уже застал Цинхуа, сидящего за столом, заливающего слезами страницы книг и периодически отхлебывающего кофе. После того, как закончился его энергетический запас, он отодвинул кружку, собрал волосы в пучок и закрепил их карандашом. И подался вперёд, уткнулся головой в книгу, безостановочно крутя на пальцах другой карандаш. Пока Мобэй следил за тем, как переворачиваются страницы одна за другой, на улице стемнело. Цинхуа оставил одну единственную купюру на столе и, прихватив с собой книгу, покинул помещение. Мобэй Цзюнь крепче стиснул в руках давно остывшую чашку и провёл взглядом удаляющуюся фигуру.       В третий раз он снова встретил любителя книг, как положено, в книжном магазине. Взгляд уставших карих глаз медленно скользил по обложке книги, стоявшей в разделе «Драма». Мобэй редко бывал в этих разделах, но заинтересовавшие книжного червя «Мемуары гейши» заслужили и его внимание. С сожалением погладив поверхность книги, Цинхуа прошёл в раздел японской манги, где сразу присел изучать новый том ранобэ. Внимание его то и дело переключалось в сторону той самой книги Артура Голдена. Когда Цинхуа уже повторил свои бессознательные действия восьмой раз, отвлекая этим и его самого, Мобэй не выдержал. Не в силах терпеть такой жалостливый взгляд Мобэй прихватил две штуки этих книг и двинулся в сторону кассы, дабы спасти любяшую книгу душу от страданий. Расплатившись, он попросил консультанта магазина передать одну из них сидящему в разделе манги человеку, а сам немедля отправился на работу. Ему по сей день неизвестно, что тогда почувствовал Цинхуа.       Мобэй редко интересовался окружающей его средой, но этот человек будто скрашивал его серые будни. И перепады настроения Цинхуа были необычными. Впервые он осознал, что реакции у людей могут меняться так быстро, и любопытство его переросло до наблюдения за реакцией своего неординарного знакомого.       Четвёртый раз ему всё-таки удалось столкнуться с этим бедствием на скамейке под деревом в лежачем положении. Только сейчас Мобэй догадался о том, что этот парень являлся писателем. Также под боком покоился его подарок. Заметив, как за ним пристально следят, Цинхуа нервно передёрнул плечами и поднял глаза, одновременно снимая очки с чёрной оправой. И неизвестно почему для подошедшего мужчины сглотнул. Круто позирующий под деревом Мобэй изогнул брови в непонимании, но Цинхуа лишь уткнулся в свои бумажки. Отвергнутый столь наглым образом мужчина тревожно вздохнул, присел на землю и, приняв позу лотоса, раскрыл книгу и принялся читать её. Изменения реакции Шан Цинхуа за весь этот период не на шутку заинтересовали Мобэй Цзюня, но с ним так и не получилось познакомиться.       В один осенний дождливый день, когда Мобэй прибирался в своей комнате, вечернюю спокойную ауру нарушил внезапный стук в дверь. Немного раздраженный и обеспокоенный, он спустился и открыл дверь, да так и застыл на месте. Промокший парень в светлом плаще и с серым рюкзаком поправлял свои выбившиеся из пучка волосы.       — Здравствуйте, позвольте мне, пожалуйста… — начал приветствовать парень, но шумно сглотнул, увидев смутно знакомые черты лица. Хозяин дома разозлился пуще прежнего.       — Слушаю, — спокойно перебил он бессвязную речь парня, и тот, отряхнув голову, решительно произнес:       — Позвольте мне остаться у вас и переждать ливень, — смело заявил он, указывая на плачущую погоду и вздрогнув после очередной вспышки молнии. Мобэй кивнул, впустил бедного писателя, который тут же достал из рюкзака промокшие бумаги. Хозяин оказался щедрым, и, укутавшись огромным белым полотенцем, Цинхуа присел на белый кожаный диван. Через некоторое время господин поставил перед ним горячий чай, сильно пахнувший голубикой. Обрадовавшись столь тёплому приёму, гость поблагодарил его и соизволил представиться.       — Шан Цинхуа.       В душе Мобэя заплясали бабочки в причудливом танце. Он еле заметно кивнул, стараясь держаться в рамках благоразумия.       — Мобэй.       Цинхуа присвистнул, но продолжать разговор не стал. Поняв, что парень такой же неразговорчивый, как он сам, хозяин отправился наверх, дабы закончить свою уборку. Когда он спустился вниз, Шан Цинхуа мирно посапывал на диване, обхватив пальцами край полотенца. Ливень всё также продолжал лить.       Да и у Мобэя не было желания отправить домой наглого гостя.

***

      После этого случая пути Мобэя и Шан Цинхуа очень часто пересекались. Казалось, для этого не требовались официальные места с романтическими подвохами вроде книжных магазинов и кафе. Это было любое место: станция метро, огромная площадка перед университетом, продуктовый магазин, супермаркет. Как-то раз, когда Цинхуа со всех ног нёсся в сторону светофора, дабы успеть до красного цвета, его чуть не сбил так же торопящийся Мобэй.       — Опять ты?! — опешил Цинхуа, успевший второй раз за день пересечься с ледяным бедствием.       — Ты в порядке? — обеспокоенный Мобэй только начал, было, выходить из своего автомобиля, но недовольный гул посреди улицы прервал их раздраженный диалог. Цинхуа побежал в сторону кустов и вскоре скрылся с глаз. Разозленный из-за столь легкомысленного поведения своего знакомого Мобэй с ревом понесся по огромной трассе.       Этим случайным местом оказался даже двор перед многоэтажным домом, где, как оказалось, жил именно Цинхуа. «Одинокие жители в городе часто дают себе свободу. Чтобы восстановить сломленные крылья, для одинокой птички нужно маленькое гнездо», — сказал он, когда Мобэй по случайности жизни проходил мимо и застал парня в беседке.       Вскоре холодный Мобэй начал привыкать ко всем этим случайностям, приняв Цинхуа как обязательную часть своей скучной жизни. Цинхуа часто заглядывал в огромный особняк Мобэя. Приходил он обычно с одной единственной целью: сразу отправлялся наверх к огромным полкам книг и засиживался там до глубокой ночи. Мужчина, как полагается радушному и воспитанному хозяину, готовил ему любимые блюда восточной кухни и заваривал чай. Прихватив очередную книгу, Цинхуа садился за обеденный столик и всё время задавал Мобэю вопросы. «А зря же он пошёл искать насекомого среди песка, в конце оказался рабом своей рутины», — рассуждал он, хрустя шоколадными палочками. «Цель должна быть ясной», — продолжил он, отстукивая причудливый ритм столовой ложкой. «Добиться её не всегда получается, когда тебе необходимо кормить семью», — протестовал Мобэй, следя за действиями Цинхуа. «На то она и мечта», — заключил мужчина и был ошеломлен тем, как ему приходилось объяснять такие понятные вещи взрослому человеку. Шан Цинхуа хмыкнул и, поблагодарив хозяина за вкусный ужин, направился в сторону любимого уголка.       И всё-таки, как же так оказалось, что Шан Цинхуа стал постоянным посетителем его домашней библиотеки? Что не так с Мобэем?

***

      Стоило ему только подумать об этом, он сразу же почувствовал странные изменения в своём характере.       Цинхуа, хрупкий и маленький, но от этого не менее привлекательный, начал появляться в спокойных снах мужчины, нарушив порядок времени. Он просыпался с надеждой, что Цинхуа спит в соседней комнате и вовсе не подозревает о постыдных мыслях, которые уже долгое время тревожат хозяина в его снах.       Всё бы ничего, если бы Мобэй не увидел, что имел в виду Цинхуа под своим «произведением». Скромный любитель книг оказался испорченным мальчиком с извращенной фантазией, черновики которого состояли из рядов соблазна и похоти. В то время как писатель смотрел десятый по счёту сладкий сон, Мобэй изучил его черновики. Увидев весь потенциал лежащего перед ним мужчины, он собрал в кучу все бумаги, следом погладил его по волосам и удалился в свою комнату.       Всё бы ничего… если бы Мобэй после трудного рабочего не сорвался с цепи, заметив Цинхуа, который химичил перед газовой плитой в огромной белой рубашке. Подхватив за бёдра, Мобэй посадил его на кухонный мраморный стол и начал жадно целовать. Он и сейчас вспоминает наполненную теплотой улыбку Цинхуа на следующее утро. И снова же невольно улыбается. «Я навеки ваш, мой король», — произносит он, щурясь от солнца и прижавшись к Мобэю.       С тех пор их совместная жизнь пестрила самыми разными красками: от поцелуев в лифте до секса в машине. Мобэй получал взрыв эмоций от каждого раза, а Цинхуа черпал вдохновение в расслабленном состоянии. Покупки книг и поездки в разные точки мира стали обычным делом, пока это позволяют бюджет Мобэя и полёт фантазий Цинхуа.       Но как же всё-таки уютно, когда ты дома и лежишь под вдохновленным безумцем.       С недавних пор писатель нашёл новый уникальный способ для вдохновения — топливо в виде Мобэя. Они занимались плотскими утехами, как только начинало темнеть. Мобэй успевал услышать разную на вкус интерпретацию своего имени на разных тонах: от хрипа до крика. Он лишал хрупкого мужчину здравого разума, переворачивал его мир вверх дном, следом бережно целовал в лоб. Ну, а Цинхуа… Цинхуа доставал бумагу и ручку, усаживался на бёдра хозяина своей жизни и, лежа на животе, начинал писать. Такой неординарный приём к своим рассказам воодушевлял его ещё больше. А Мобэю оставалось лишь наблюдать за тем, как любимый по-хозяйски расположился на нём.       — Бери меня всего… — прошептал Цинхуа, пока с особым соблазном облизнул губы и прикусил карандаш. Мобэй шумно сглотнул. Цинхуа удивленно уставился на него и, уловив суть своих слов, рассмеялся на всю комнату. — Мой господин, ну не в буквальном же смысле! Я подбираю разные слова для момента.       Провинившийся Мобэй — жертва собственных и Цинхуа фантазий — тяжело вздохнул, стараясь не обращать внимания на то, как сползает рубашка с плеч лежащего перед ним бедствия. Заметив недобрые огни в глазах мужчины, Цинхуа опешил:       — Я пишу.       — Может, ты перестанешь писать и обратишь на меня внимание?       — Я вдохновлен! — противился Цинхуа, словно ребёнок.       — Ты сказал брать тебя всего.       — Ну нет же!       — Шан Цинхуа, проказник мелкий, — наконец, произнёс он, схватив того за бёдра.       — Мобэй, атаковать третий раз за ночь — не хорошее дело.