Точка возврата

*** Глаза у Фаддейки ничуть не изменились, по-прежнему разные: один серый, другой — серовато-карий с золотыми прожилками и солнечной искоркой в глубине зрачка. И смотрел он как раньше — открыто, улыбчиво, вот разве что только чуть-чуть свысока. — Фаддей, — ахнула Юля, спрыгнув с подножки поезда. — Как же ты вырос! Даже меня обогнал! Вылитый дядя Стёпа из книжки! Только рыжий. — Это не я вырос, — хрипловатым юношеским баском отозвался он. — Это ты съёжилась от старости под своим дальневосточным тусклым солнцем. Давай чемодан, старушка. — Вот молодёжь пошла, никакого уважения к старшим, — притворно заворчала Юля. — Надеюсь, не потащишь меня сразу на колокольню, как в первое наше знакомство? — Тётя Кира меня не поймёт. Она со вчерашнего вечера печь растопила, жарит-парит для нашей девочки Юлечки. Комнату тебе мою приготовила. Будет тебя мыть в баньке, кормить и расспрашивать — как Баба-Яга царевича. Юля судорожно вздохнула, чувствуя, что нечеловеческое напряжение последних месяцев вот-вот вырвется наружу, и она разревётся прямо здесь — на заросшем травой пыльном перроне маленькой станции «Верхоталье». — Эй, ты чего? — Ничего, просто устала. — Давай руку. Фаддейка, придерживая Юлю под локоть, помог ей спуститься с насыпи, тяжёлый чемодан бил его по ногам, покрытым рыжеватым пушком. Левый кед вместо шнурка был завязан куском проволоки, к правому прилипли колючие шарики репейника. — Осторожнее, смотри под ноги. Тебе нельзя падать. — Кто тебе рассказал? — негодующе воскликнула Юля. — Ксения. Позавчера письмо пришло. Пишет, места себе не находят от волнения. Особенно… он. Звонит почти каждый день. — Я не хочу об этом говорить, Фаддей, — резко перебила Юля. — Надеюсь, у тебя хватило ума… — Не сообщать твоему драгоценному Юрочке, что ты уехала к нам? — Фаддейка нахмурил выгоревшие на солнце брови и с неожиданной злостью прикусил сорванную травинку. — Или о том, что у тебя будет ребёнок? Щёки Юли вспыхнули предательским румянцем. — Он знает. — И отпустил? — Я сама уехала, Фаддей. Тут всё так сложно. Юра… он хороший, он самый лучший, честно. Но я больше так не могу…Ты не поймёшь. — А что тут понимать? Не маленький, чай. — Большой, — улыбнулась Юля через силу. — Очень большой… нахал. — Надерёшь мне ухи, как когда-то грозилась? Но учти: в таком случае тебе придётся самой тащить этот неподъёмный чемодан. Что у тебя там, кстати? Кирпичи? Тяжёлый груз семейной жизни? — Папины книги. Всё, что удалось спасти. *** Расписали их с Юркой быстро, по справке из мореходного училища. Свадьбы как таковой не было: посидели вдвоём в кафе, попили лимонада с заварными пирожными, потом до одури целовались на скамейке под чахлой сиренью. — Пойдём ко мне, — сказала тогда Юля. Но Юрка засмущался: — Там она. Юлина мама так и не приняла ни зятя, ни скоропостижной свадьбы. А когда узнала, что Юля сразу после окончания практики уезжает вслед за мужем на Дальний Восток и бросает институт, то встала грудью: не пущу! Было всё: и бессонные ночи, пропахшие сердечными каплями, и слёзы, и мольбы, и шантаж. И в загс она не пошла, закрылась у себя в комнате. — Ну и что, ты теперь мой муж, нам можно, — потупилась Юля. — Объелся груш, — усмехнулся Юрка. — Я лучше потерплю. Через месяц ты приедешь, мне комнату в общежитии к тому времени дадут, тогда и устроим себе первую брачную ночь, без тяжёлых осуждающих вздохов за стенкой. Тем более что у меня поезд через два часа. — Но мы же заберём ее с собой? Потом. — Конечно. И твою маму, и мою, и сестёр. Обязательно заберём, — Юрка крепко прижал Юлю к себе. — Вот только встанем на ноги. Я буду в рейсы ходить, ты — работать в библиотеке, доучиваться на заочном. К маме будешь на сессии ездить. Получим большую квартиру на пять комнат с большими окнами и высокими потолками, и заживём всей семьёй. Они тогда долго говорили, мечтали, строили планы, перемежая всё торопливыми отчаянными поцелуями. А потом неслись сломя голову на вокзал, чтобы Юрка не опоздал на свой поезд. Успели минута в минуту. И Юля осталась одна. С переводом на заочное проблем не возникло. Замдекана, полная моложавая женщина, вошла в Юлино положение, повздыхала, поохала, но документы подписала. — Как же ты на сессии будешь ездить, Молчанова? Или как там тебя сейчас? Пять дней в поезде, это не шутки. — Я не меняла фамилию, слишком много волокиты. А насчёт сессий не беспокойтесь, как-нибудь справлюсь, — оптимистично заверила её Юля. — Зато будет время подготовиться. Юлина мама молчала, объявив нерадивой дочке бойкот. И только в ночь перед отъездом заявила, скорбно и решительно поджав губы: — Уедешь — выпишу из квартиры. И можешь мне не звонить. — Хорошо, — коротко кивнула Юля, хотя её сердце болезненно сжалось. — Не буду. И на прощанье хлопнула дверью так, что тоненько зазвенели чешские фарфоровые чашки в югославском гарнитуре. *** Всю дорогу до дома тёти Киры Фаддейка болтал о пустяках. Рассказал, как писал шпаргалки на экзамен по истории, чтобы лучше запомнить зубодробительные даты («но ни одной из них так и не воспользовался, ты не думай!»). Умудрился, не выпуская чемодана из рук, нырнуть в придорожные заросли, чтобы нарвать для Юли пригоршню поздней малины. И больше не заговаривал о Юрке. Будто и не было его никогда. «Будто и не было никогда, — и в малинной сладости Юле почудилась горечь. Она украдкой положила руку на свой уже слегка округлившийся живот. — Интересно, кто там, девчонка или мальчишка?» — Тебе плохо? — встревожился Фаддейка, от зорких глаз которого не укрылся мимолётный Юлин жест. — Мне хорошо. Впервые за долгое время. *** Портовый город встретил Юлю холодными злыми ветрами. А Юрка — не смог. Что-то там у него произошло в порту, какой-то аврал перед рейсом. До общежития Юля добиралась одна, с тремя пересадками, сжимая в ладошке мятый листок с новым Юркиным адресом. На проходной въедливая вахтёрша долго изучала Юлин штамп в паспорте. — Не пущу, — резюмировала она наконец. — Фамилии разные, и лицо какое-то незнакомое. Ходют тут всякие, жёны, невесты, подружки, развели бардак. Юля закусила обиду копеечным пирожком с повидлом, который купила ещё на вокзале, достала книжку и уселась в коридоре на чемодан — ждать. Юрка появился ближе к вечеру, всклокоченный и весёлый, когда она уже успела прочитать половину мушкетёрских приключений, затечь всем телом и порядком заскучать. Обнял, поцеловал при всех, потом долго и шумно препирался с вахтёршей и наконец — вот она, взрослая жизнь! — гордо распахнул перед Юлей хлипкую дверь. Там, на продавленном пружинистом матрасе, застеленным казённым бельём, у них всё и произошло. Юля даже понять не успела, понравилось ли ей, как Юрка шумно выдохнул и устроился рядом на единственной подушке. От него пахло потом и (совсем чуть-чуть!) дешёвым жигулёвским пивом. — Выпили по кружке в порту, от нервов, ты не представляешь, Юлька, что у нас было! — вполголоса заговорил он. — Завтра выходим в рейс, а старпом, скотина, у себя в каюте бочонок чёрной икры заныкал. Собирался за валюту толкнуть. Хорошо, что Тишка не подвёл, кот наш приблудный. По запаху нашёл, влез всеми лапами, урчит, чавкает. Ну, старпом его за шиворот и давай орать. А капитан в это время по палубе внезапную проверку водит, показывает, готово ли судно к отплытию. И тут Тихон вылетает, морда в икре, и старпом за ним гонится… Юля уснула, не дослушав до конца. На следующее утро Юрки уже не было, только на табуретке возле кровати лежали записка («Буду поздно. Отдыхай, обустраивайся, ешь мороженое. Целую!») и несколько новеньких десятирублёвых бумажек. Юля вздохнула и принялась осматривать свой новый быт. Из окна немилосердно дуло, занавесок не было и в помине, шкафа тоже. Мебель состояла из кровати, двух облупившихся табуреток и колченогого стола, загромождённого книжками и пустыми кефирными бутылками. Юля нашла маленькую эмалированную кастрюльку и хотела закипятить чая, но на общей кухне все электрические конфорки были заняты. Юля критически осмотрела две огромных плиты, заросшие жиром и ржавчиной, на которых кипело какое-то бельё, булькал странного вида суп и самозабвенно пригорали ко дну кастрюли чьи-то забытые макароны, ещё раз вздохнула, сгребла в карман ветровки Юркины десятки и вышла на улицу. Вредная вахтёрша на этот раз милостиво кивнула в ответ на её приветствие, и даже рассказала, как добраться до ближайшего магазина. Юля старалась не тратить деньги, но упоение тем, что она — настоящая взрослая жена и живёт отдельным домом, мало ей в этом помогло. Она купила электрическую плитку, брусок едкого хозяйственного мыла, две белых кружки в крупный красный горох и, совершенно случайно оказавшись в середине огромной очереди, отхватила несколько метров весёленького ситчика в цветочек. «Разрежу, обметаю, будут красивые занавески на окно», — утешала себя Юля, подсчитывая оставшиеся деньги. Весь день она наводила порядок в комнате, затыкала старыми газетами и обёрточной бумагой щели в раме, отмывала с окна слои застаревшей грязи, и только к вечеру поняла, как сильно устала. Её хватило только на то, чтобы отварить на ужин полдюжины картошек (на новой — своей! — плитке), съесть три штуки, запивая молоком из треугольного пакета, и завернуть кастрюльку с остатками в свой старый свитер, чтобы Юрка, вернувшись, тоже поел горячего. А потом Юля прилегла на кровать с книжкой и сама не заметила, как уснула, не проснувшись толком даже от торопливых, жадных и жарких, мужниных ласк. *** Строгая тётя Кира встретила Юлю причитаниями и поцелуями, причём непонятно, чего было больше, а Фаддейке отвесила подзатыльник и выгнала во двор — выбивать половики. — Вымахал дубинушка стоеросовая, а толку. Хотели его после школы в инженерный институт пристроить в городе, но заупрямился, упёрся рыжей кудлатой башкой: «Не буду я в вашем заборостроительном учиться!» А как узнал, что ты приезжаешь, вовсе с цепи сорвался. Всё в своей комнате вычистил, потолок хотел белить, еле остановила. «Пусть, — говорит, — Юля здесь живёт. И тебе, тётя Кира, помощь в хозяйстве будет», — причитала она, подперев щёку загорелой жилистой рукой. — Ты кушай, Юлечка, кушай. Худющая стала, одни глаза видны. — Это конституция у меня такая, — счастливо и сыто отнекивалась Юля. Но пирожки были такими вкусными, что она не удержалась, и утащила себе в тарелку ещё два. — Ничего я про ваши конституции не знаю. Фаддейка мой тоже на бегу ест, ухватит со стола кусок хлеба — и ищи-свищи. Весь июнь туристов по нашим краям водил, экскурсоводом на полставки. Теперь хочет на паром устроиться или в столярную мастерскую — куда уж возьмут. Ты бы поговорила с ним, Юлечка. А то так и останется неучем. Разве мы с его матерью такой судьбы ему желаем? — Козни строите? — Длинная веснушчатая рука вдруг протянулась из-за правого Юлиного плеча и цапнула с блюда пирожок. — Вот думаем, как бы тебя, дурака, воспитать! — завелась тётя Кира. — А чего меня воспитывать? Половики выбил, воды натаскал. Отпустишь меня с Юлькой погулять, хозяюшка? — Фаддейка хитро подмигнул Юле карим глазом с золотой искоркой. — Отстань от гостьи, она устала с дороги. Иди, Юлечка, приляг, не слушай балбеса. Тем более, что потом... Фаддейка незаметно погрозил ей кулаком и тётя Кира, спохватившись, замолчала. — Спасибо, но я бы лучше прошлась. Давно в ваших местах не была, соскучилась жутко, — Юля залпом допила молоко. — Ну тогда иди, деточка, погуляй, а посуду я сама, сама помою. — Я сейчас, — сказала Юля нетерпеливо пританцовывающему возле стола Фаддейке, — только кофту возьму, а то похолодает к вечеру. Она зашла в комнату, постояла немного, чувствуя, как опять подкатывает к горлу ком невыплаканных слёз. Потом бережно достала из чемодана фарфоровую чашечку с золотым ободком, поставила на тумбочку у кровати. «Вот и всё, мама, началась ещё одна моя новая жизнь». *** В общежитии Юля постепенно освоилась, перестала шугаться ночных шумных компаний и громких мужских голосов. Но в женский коллектив так и не влилась. Да и было бы во что вливаться. Те немногочисленные жёны моряков, которые по каким-то причинам ещё не ввязались в ярмо собственных кооперативных квартир, были слишком озабочены внешним видом, слишком нарумянены и надушены. Они хвастались друг перед дружкой новыми заграничными тряпками, магнитофонами и прочими атрибутами налаженного быта, напоказ сушили в коридорах дорогое кружевное бельё, а когда мужья уходили в рейс, — никого не стесняясь, бегали на танцульки и в кино. Юля, которая подобной мещанской роскоши навидалась ещё в детстве, как могла сторонилась их. И Юрке, уходившему в первый в жизни далёкий рейс, заказала не шёлковую комбинацию и французские духи, а горсть ярких тропических ракушек: «Разложим их на подоконнике, будем любоваться и слушать, как шумит море». Занавески она с горем пополам всё-таки сшила, помогли школьные уроки труда, и вместо казённого постельного белья достала свой комплект, подаренный на свадьбу одногруппницами. Комната постепенно приобретала жилой вид. Вот только с мечтой о работе в библиотеке пришлось расстаться. Не нашлось для Юли свободного места, как ни искала. Но она не отчаивалась. И хотя Юрка перед отъездом с гордостью положил в тумбочку половину аванса (вторую половину они выслали его матери и сёстрам), Юля всё равно устроилась на работу в соседнее общежитие для курсантов — уборщицей на полставки. — Мне бы только руки занять, пока тебя не будет. И на твою шею садиться неохота, — оправдывалась она. А Юрка стоял перед нею в новенькой с иголочки форме и хмурился. — Не стоило предавать мечту. Ты же так хотела быть библиотекарем, помнишь? — Кому я нужна, недоучка. Пока не закончу, буду тряпкой по полу возюкать, — Юля поцеловала мужа в морщинку на переносице. — Тем более, через полгода мне на сессию возвращаться. Полгода пролетели быстро. Юрка вернулся на неделю и опять пропал в рейсе на несколько месяцев: «Не мог отказаться, капитан свой в доску мужик, и хотя семейным положен полноценный вахтовый отпуск, но ты же понимаешь…» Юля понимала, зубрила старые конспекты по основам каталогизации библиотечных архивов, работала, гуляла по городу и изо всех сил тосковала по Юрке. Потому что город ей совсем не нравился. Был слишком шумный, слишком грязный, слишком пропахший металлом и тухлой рыбой. А ещё здесь в продаже, несмотря на конец лета, почти не было свежих ягод и фруктов. Те, что изредка «выбрасывались» на прилавки магазинов или рыночные лотки, были или слишком дорогими, или слишком неприглядными и безвкусными, чтобы их покупать. К концу второго месяца Юле уже снились крупные краснобокие яблоки и сочные медовые груши. В свой выходной она не выдержала и поехала на электричке в ближайший лес за ягодами на варенье, но то ли не там вышла, то ли ягодные места тут (как и везде) нужно было знать заранее, однако брусники с морошкой еле-еле набралось на трёхлитровый бидон. Зато Юля была вся искусана крупным гнусом и чуть не утонула в каком-то не слишком большом, но весьма топком местном болоте. Это настолько не походило на турпоходы и весёлые студенческие посиделки у костра, что Юля не рискнула повторять попытку. Зато две баночки выстраданного варенья таинственно поблёскивали в недрах тумбочки округлыми стеклянными боками и ждали возвращения Юрки. А в октябре пошёл снег, ударили первые морозы. Из окна стало дуть ещё сильнее, старая батарея изо всех сил булькала, но оставалась еле тёплой. По ночам внутренняя сторона рамы покрывалась тонкой корочкой льда. Горячую воду в общем душе по-прежнему давали с перебоями, чаще всего она шла из крана тоненькой ржавой струйкой, и Юля отчаянно мёрзла под двумя шерстяными одеялами. Электрический обогреватель ненадолго спасал положение, но уходя на работу, Юле приходилось его прятать под кроватью, за чемоданом и картонными коробками, чтобы не нашёл вездесущий комендант. Потому что обогреватели (как и прочие нужные в хозяйстве электроприборы) в общежитии были запрещены из-за правил пожарной безопасности. Ракушки, привезённые Юркой, тоскливо пылились на подоконнике. Юля с нетерпением ждала сессии и возвращения в родной город. А Юрка, прожив дома всего неделю, опять попросился в рейс. — Я не смогу тебя проводить, — сказал он, виновато пряча глаза. — Сама понимаешь. — Понимаю, — кивнула Юля. Но впервые сильно поругались они не из-за этого. Давняя обида на Юлину маму проявилась в Юрке совершенно с неожиданной стороны. И он, никогда никому ничего не старавшийся доказать, внезапно загорелся идеей отправить тёще новогодних подарков, «чтобы не хуже, как у людей». Что, дескать, не бедствует со мной ваша дочка, а наоборот. Когда Юрка притащил в общежитие коробку с дефицитной «Шанелью»: мол, отвезёшь домой на новый год, — Юля только посмеялась. Мама действительно любила эти духи, папа всегда привозил их из командировок. Но когда Юрка приволок пару песцовых шкурок и две трёхлитровые банки красной икры, Юлин смех перешёл в истерику. — Я это на себе в поезд не поволоку, — слегка успокоившись, сказала она. — Руки оборвутся. — Такси возьмёшь, — отмахнулся Юрка. — Нет, — заупрямилась Юля. — Я лучше маме только духи отвезу и… и вот эту ракушку! А то совсем какое-то мещанство получается! — Зато моей драгоценной тёще понравится, — криво усмехнулся Юрка. — Потому что мещанка она и есть. Юля швырнула в мужа песцами и ушла плакать в холодный прокуренный коридор. Через десять минут за ней выскочил виноватый Юрка. — Бей, — сказал он, наклоняя голову. — Потому что я дурак, и уши у меня солёные. Юля улыбнулась ему заплаканными глазами. Примирение вышло намного жарче ссоры. — Понимаешь, — сказала она некоторое время спустя, поудобнее устраиваясь на узкой скрипучей кровати, — если моя мама полюбит тебя вот за это всё, то я перестану уважать и её, и тебя. Ей показалось, что Юрка понял. *** Ранний август уже слегка мазнул по кронам деревьев каплями золотой краски. Юля шла по улочкам Верхоталья, машинально выискивая взглядом эти первые робкие признаки осени. Фаддейка отстал, словно чувствуя желание Юли немного побыть в одиночестве. Пинал огромным кедом мелкие камешки, грыз травинку со смешной метёлкой на конце, хмурил рыжие брови. — Фаддей! — окликнула его Юля. — На колокольню-то пойдём? — Нельзя тебе на колокольню. По бережку чинно пройдёшься — и в дом, — важно ответил Фаддейка. — Чай с вареньем пить. Юля хихикнула и взяла его под руку. — Мы с тобой прямо как пожилая семейная пара. — Я бы не отказался, — вдруг хрипло произнёс Фаддейка. — Что? — В смысле, Юлька, а выходи за меня замуж? Когда окончательно со своим разведёшься, а? — Дурак ты. С этим не шутят. — А я не шучу. Я много думал. Аттестат зрелости у меня уже есть, могу делать, что хочу. Будем жить у тёти Киры, я на работу устроюсь. Нина Федосьевна, библиотекарша наша, на пенсию в следующем году выходит, собирается кроликов выращивать и внуков крапивой гонять, она сама говорила. Так что место библиотекаря освобождается. Родишь своего ребёнка, будем его воспитывать вдвоём. Нельзя пацану без отца, понимаешь? — Фаддейка осёкся. — Юлька, ты чего? Не вздумай только реветь! — С чего ты взял, что я буду реветь? — возмутилась Юля. — Ну, все девчонки ревут, когда на них жениться хотят. — Я злюсь. Я очень злюсь на тебя, остолоп ты этакий! — Почему? Я так замечательно всё придумал. — Придумал он! Юля замолчала, но руки не убрала. И Фаддейка молчал. Закатное солнце подсветило его рыжие вихры каким-то совершенно невозможным морковным цветом — без слёз не взглянешь. А лицо было почему-то серьёзным и строгим, словно на торжественной пионерской линейке. — Фаддей, скажи честно, — наконец осторожно заговорила Юля, — ты меня любишь? — Ещё чего! — возмущённо прыснул Фаддейка. — Ты, конечно, симпатичная и всё такое, но мы с тобой друзья, давно ещё, с моего детства. Я к тебе как к старшей сестре отношусь — вредной, но временами вполне себе милой. — Тогда зачем? Фаддейка сосредоточенно смотрел на носы своих кедов. — Ни один на свете ребёнок не должен расти без отца, — наконец тихо, но твёрдо произнёс он. *** Новый год они встретили с Юркиными друзьями в общежитии. Пили шампанское и газировку из гранёных стаканов, ели бутерброды с икрой и винегрет, заботливо приготовленный Юлей, пели песни под гитару. На следующий день такой же шумной компанией проводили Юлю на поезд. Пять суток она ехала в плацкартном вагоне, завернувшись поверх куртки в несколько одеял, — было настолько холодно, что утром изнутри на стёклах намерзала толстая корка льда. Мама встретила Юлю без особой радости. Сухо кивнула и, не рассматривая, поставила коробочку с «Шанелью» на полку. — Зря только тратились, — сказала. — Вам теперь деньги на другое нужны. На новые сапоги для тебя, к примеру. — Пустяки, сапоги мы мне ещё купим, — храбро заявила Юля. — А Новый год — это всё-таки праздник. — Как знаешь, — ответила мама и ушла в свою комнату. Юля постелила себе на диване и, несмотря на то, что сильно устала, долго не могла сомкнуть глаз. — Пообижается и простит, — прохрипел Юрка в телефонной трубке, когда она тихонько набрала номер общежития. — Прости, Юльчонок, мне нужно бежать! Завтра с раннего утра в порт, хочу выспаться. Юля вздохнула и осторожно положила трубку на рычаг. В самом деле, мамы всегда прощают, рано или поздно. Сессию она сдала на четвёрки. Хотела отметить это событие с мамой, даже тортик купила, но та спокойно сказала, что доктор запретил ей мучное и жирное. — Как хочешь, — бодро произнесла Юля, — Тогда я позову девчонок, и мы посидим на кухне, попьём чайку. — Вот будет у тебя своя квартира, зови туда кого хочешь, — ответила мама. — А мне уже тяжело полы после вас мыть. Итак ты приехала на всё готовое, как в гостиницу. Этой несправедливой обиды Юля стерпеть не смогла. Разве не она на следующий день после приезда перемыла всё, до чего могла дотянуться, включая люстру из чешского хрусталя? Разве не она вечерами после института бежала по магазинам за продуктами и выстаивала на морозе огромные очереди? Разве не она готовила еду на двоих, одной рукой мешая суп, а другой — держа перед глазами конспект с очередной лекцией? И уж точно не её вина в том, что вторая половина этой еды демонстративно игнорировалась мамой, грустно прокисая в холодильнике. — Я завтра же уеду, слышишь? Только на этот раз заберу все вещи! Потому что не собираюсь возвращаться в эту… гостиницу! — выкрикнула Юля. — Я знала, что этим закончится, — мама прислонилась к дверному косяку, словно ей было трудно стоять. — Твой Юрочка всё-таки захотел поживиться чужим добром. Так вот передай ему, чтобы не обольщался понапрасну: из твоего тут только одежда. Всё остальное — нажитое мной в браке с твоим отцом. И я лучше отнесу всё это на помойку, чем… — Книги, — прервала её Юля. — Я заберу одежду и книги. В конце концов, это папино наследство, сомневаюсь, что ты за всё это время прочитала хоть одну! — Я воспитала хабалку и хамку! — трагически прокричала мать, хлопая дверью своей комнаты. В коридоре остро запахло валокордином. Юля, всхлипывая и утирая злые слёзы рукавом вязаной кофты, быстро покидала в чемодан всё, до чего могла дотянуться: стопку своих старых свитеров, джинсы, походные кроссовки, лохматого плюшевого медведя, подаренного родителями на десятилетие, отцовский фотоальбом с любительскими фотографиями. Она специально не брала ничего ценного — даже любимую с детства «Библиотеку приключений», даже портативный магнитофон «Весна» с наушниками-скобками, который отец купил незадолго до своей смерти. «Скажет ещё потом, что я у неё украла, — шептала Юля, а слёзы всё катились и катились. — Пусть остаются!» Она немного помедлила у маминой двери, но обида была сильней. А в груди, под ложечкой, противно ныло — как всегда бывает, когда делаешь выбор между двумя любимыми людьми. Ночь Юля провела на вокзале в обнимку с чемоданом, а утром уехала. Как она думала — навсегда. *** — Телеграмма пришла через четыре месяца, от соседки. Юрка как раз был в очередном рейсе, — слова давались Юле с трудом. — Мол, ваша мать в больнице, приезжайте. Пока я металась между аэропортом и вокзалом, пока покупала билеты, пока добиралась — мамы уже не стало. Сказали, что сердце, как у папы. И что она давно стояла на учёте, просто не хотела меня расстраивать, а попросить, чтобы я осталась, помешала гордость. Помню, как я рыдала Юрке в телефонную трубку, как просила приехать, а он не смог… то ли отпуск не дали, то ли не захотел. Юля всхлипнула. — Я знала, что так и будет. Что придётся ждать на берегу, пока он там — в романтике и морских брызгах — бороздит неведомые просторы. Но к этому оказалась не готова… А ещё, ты знаешь, на время болезни мамы приехала её двоюродная сестра с семейством. Жили у нас в квартире. Муж у неё то ли следователь, то ли милиционер. И сын-подросток — противный такой, толстый. Они в зале поселились, и после смерти мамы съезжать не спешили — вроде как остались меня поддержать. А потом — пошли по соседям свидетельства собирать. Что ругались мы с мамой, что жили плохо, что я её чуть ли не на смертном одре бросила и деньги последние забрала. Чеки какие-то появились, что и за квартиру, дескать, они платили, и продукты покупали. Тяжбой грозить стали: мол, или подпишешь отказ от квартиры, или мы через суд тебя выгоним. — Не реви! — Фаддейка яростно погрозил кулаком горизонту. — Вот родишь, тогда поедем разбираться! Возьмём у тёти Киры метлу, которой она курей гоняет, — и поедем! Юля улыбнулась сквозь слёзы. — Пусть подавятся! Всё равно я одна в квартире жить не смогу. Я когда уезжала из дома — в третий раз — сгребла все-все папины книги. Они бы их всё равно продали, пока суд да дело. Ксения, Юркина сестра, меня приютила ненадолго. Но у них, ты знаешь, и так места мало. И пусть отец вроде как с выпивкой завязал, всё равно ютятся друг у друга на головах. Так что когда от вас с тётей Кирой письмо пришло, я очень обрадовалась. — А твой драгоценный Юрочка что? — зло прищурился Фаддейка. — Почему тогда не примчался на всех парусах? — Я отказалась. Про мою беременность ему Ксения сообщила, не удержалась. Юрка орал в трубку, был готов всё бросить, но я не захотела. Не было у меня сил, — Юля зябко повела плечами. — Холодно стало, Фаддей. Пойдём обратно. — Юлька… — Что? — Ты прости меня, что я с этой женитьбой, и в самом деле как дурак. Может, у вас всё наладится ещё? Юля не удержалась и взлохматила рыжие Фаддейкины вихры: — Ты не дурак. Ты очень умный и очень хороший! Самый лучший на свете! *** К дому тёти Киры они возвращались уже в сумерках. Болтали о весёлом, подшучивали друг над другом, грызли собранные на обочинах душистые спелые яблоки. Будто и не было того, тяжёлого, разговора и Юлиных слёз. А когда Фаддейка отворил плетёную калитку и посторонился, чтобы пропустить Юлю, навстречу им от скамейки возле дома выросла высокая фигура в морской форме. Юля было замешкалась, однако Фаддейка мягко, но настойчиво подтолкнул её вперёд: — Иди уже, вам наконец-то нужно поговорить. А то тётя Кира ругается, что всякие там моряки у неё сеновал оккупировали. Я хотел гнать, но он очень просился тебя дождаться. — Вы предатели! — ахнула Юля. — Вы всё спланировали! Но всё равно поспешила туда, где в полумраке были протянуты навстречу ей тёплые и сильные Юркины руки.