Сумерки

Ночь вступает в свои права здесь всегда удивительно быстро: всего пару минут назад последние солнечные лучи ещё пробивались сквозь окна, а сейчас сгустившиеся тени не позволяют рассмотреть комнату. Да и смотреть особо не на что, всё давно изучено, он смог бы ориентироваться с закрытыми глазами. На столике прямо перед ним стоял чай, но он уже, похоже, окончательно остыл. Просить ещё смысла не было, да и не хотелось. Другого предлога остаться он придумать тоже не смог. Пора уходить, и так задержался дольше, чем следовало бы. Лю Цингэ поднял взгляд на сидящего рядом Шэнь Цинцю. Мужчина отложил книгу, что читал до этого, и тоже внимательно смотрел на него. Хоть лицо его оставалось неподвижным, в глазах плясали, водили хороводы, смешинки. Намерений выгнать докучливого гостя он не выказывал. Шэнь Цинцю сидит близко, ещё чуть-чуть и их руки соприкоснутся. А руки у него прекрасные: тонкие, с длинными пальцами, изящными запястьями, сильные, но нежные. И держать их в своих, целовать, было бы замечательно. Лю Цингэ резко захотелось выпить того холодного чая, да хоть чего-нибудь, хоть как-то освежить голову. Шэнь Цинцю всё ещё молчит и смотрит, а Лю Цингэ чувствует как краснеет под этим взглядом, словно пойманный за кражей пирожков с кухни ребёнок. Шэнь Цинцю только довольно улыбается. Шэнь Цинцю немного разворачивается и откидывается на спину, с удобством устраивается на коленях Лю Цингэ. Бог Войны, сраженный, замирает и не двигается, только чувствует, как краснеет сильнее, и надеется, что этого уже не заметить в густых сумерках. Его ступор длится недолго: уже спустя пару мгновений Лю Цингэ осторожно прикасается к волосам Шэнь Цинцю. Они именно такие мягкие и гладкие, какими и кажутся на вид. Это будто придаёт Цингэ сил: он аккуратно, чтобы случайно не запутать, вытаскивает из чужих волос заколку. Закреплённые целый день в одном положении, они шелковистыми волнами рассыпаются вокруг. Лю Цингэ гладит Шэнь Цинцю по голове, играет с волосами, заплетает из них маленькие косички. Шэнь Цинцю просто расслабленно лежит, улыбается, позволяя делать с его головой, что вздумается. Лю Цингэ начинает медленно массировать его затылок, смещается к ушам, к шее... Он и сам не знает, почему начал это делать, просто показалось, что это будет правильным. И ощущается приятно. Шэнь Цинцю сначала только незаметно поджимал губы, потом начал сдавленно хихикать, а когда рука Лю Цингэ переместилась к шее, то уже хохотал в голос. Он быстро отстранился, приподнимаясь: – Щекотно! Лю Цингэ снова застыл в замешательстве. Он сделал что-то не так? Или так? И что делать теперь? Шэнь Цинцю, всё ещё хихикая, сел, но не отстранился, а, наоборот, придвинулся ближе. Нежно, вырисовывая линию скул, провел пальцами по лицу Лю Цингэ. – Всё хорошо. Просто я ужасно боюсь щекотки, - ответил он на невысказанный вопрос, а потом резко, без перехода, добавил: – Можно тебя поцеловать? Лю Цингэ только и оставалось кивнуть. Губы у Шэнь Цинцю теплые, а руки всё ещё холодные, с лица они перемещаются на шею, обнимают, притягивают ещё ближе, прижимают. ...они целовались уже множество раз, но Лю Цингэ всё ещё не может поверить, что всё это происходит наяву... Шэнь Цинцю отстраняется и еле слышно выдыхает: – Не уходи сегодня. Останься. Вместо ответа Лю Цингэ возвращает поцелуй.