Твоими глазами

Будь Зоджа чуть более поэтична, она бы сказала: «Передо мной будто упал занавес». Или, может быть: «Из моей жизни ушел свет». Или что-то вроде: «Мой мир обратился во тьму». Зоджа не поэтична, поэтому она говорит прямо: «Я слепой изобретатель». То есть, конечно, она уже не изобретатель. Много ли сделаешь, когда не видишь ни чертежей, ни деталей, ни инструментов? Она пыталась поначалу, храбрилась, подбадривала сама себя: «я смогу, это мне не помешает». Но предметы, с которыми она работала долгие годы, стали чужими и незнакомыми, и она тщетно ощупывала их пальцами, и даже если узнавала — то сделать с ними что-то представлялось совершенно невозможным. Она больше не изобретатель. «Герой войны», так говорят. Зоджа мысленно бесстрастно поправляет: «инвалид». У неё появились помощницы, две молодые асуры, которые ещё учатся в колледже. Она сама попросила о них, когда пыталась придумать какой-то выход, и надеялась, что ей будет проще, если кто-то будет записывать её мысли, зарисовывать схемы. Они исправно делали это, разговаривали между собой шепотом, с трепетом внимали каждому её слову. Ей нужна была Тайми, но Тайми была далеко. От присутствия этих девочек не было никакого проку, но Зоджа все никак не могла отослать их назад, не в силах расстаться с надеждой на то, что что-то изменится. Иногда кто-нибудь — и её помощницы тоже — осторожно спрашивал: видит ли она что-нибудь? Хоть что-нибудь? Каково это — быть слепым? Последний вопрос не звучал вслух, но Зоджа все равно его слышала. Чаще она не отвечала. Иногда, если у неё было сносное настроение, отшучивалась: «наш народ вышел из-под земли. Темно, но вообще-то ничего особенного». На самом деле, правды не было ни в молчании, ни в словах. Перед её глазами никогда не было темно. Это было так, словно кто-то бесконечно ставил одну и ту же пленку. Она просматривала её вновь и вновь, зная до мелочей: тлеющие лианы, прутья клетки, шевелящиеся лозы, искаженные лица мордримов; Логан, запертый вместе с ней, Трахёрн, медленно врастающий телом в джунгли. Нутро капсулы, в которой она оказалась, крепко обнимающее её растительными стенами, и наполняющий её зеленый сок. Сколько она провела там? Коммандер говорил, что не так уж долго. Но она помнила это ощущение, когда из головы постепенно уплывают все воспоминания, тают в соке, и формируется что-то новое, заполняющее её сознание. Она думала о куколках насекомых, в которых гусеница распадается, растворяется, прежде чем собраться в совершенно другое существо — и не могла избавиться от мысли, что и в ней что-то успело распасться. Логан тоже был заперт в таком коконе. Но Логана спасли первым. Иногда Зоджа хотела спросить коммандера, как он выбирал, кто будет первым? Но не спрашивала, потому что знала — что бы он ни ответил, она не поверит ему. Это было несправедливо. Логан — её друг, и он пострадал не меньше; как и у неё, у него остались эти незаживающие раны, которые вроде бы начинали закрываться, но потом кровили вновь и вновь. Лекари ничего не говорили. Каждое утро её перевязывали, и она спрашивала: «не лучше?». Чаще всего ответом ей было молчание (лишившись зрения, она быстро научилась различать оттенки этого молчания), иногда расплывчатое «главное, что не хуже». О её зрении они перестали говорить вовсе. Это не было травмой или болезнью, не было ничем таким, что можно вылечить. Оставалось только надеяться на чудо, но Зоджа перестала верить в чудеса ещё в кристальной пустыне, много лет назад. Они никогда не были с Логаном близкими друзьями, и было время, когда она и вовсе его ненавидела, но в джунглях сплетались не только клетки. Он пережил то же, что и она. Он мог её понять. — Привет, Зоджа. Логан зашел в её мастерскую, и Зоджа безошибочно вскинула на него глаза. В зеленом мареве, которым было затянуто её зрение, он проступил четкой фигурой. Он был единственным, кого она видела, и сомнений быть не могло — это потому, что не так давно он барахтался в соседней капсуле, наполненной соком. «Был бы он сейчас слеп, если бы меня спасли первой?» — Привет, Логан. Она с жадностью рассматривала его, единственное живое существо в замкнутой череде видений, которые заменили ей зрение. Его темные волосы отливали зеленью, как и кожа, как и глаза; и так же отчетливо, как его доспех, Зоджа видела через его доспех бинты, сверху донизу обматывающие его торс, а под бинтами — незаживающую, подтекающую буро-зеленой жидкостью рану. Она видела, что края этой раны загрубели, и напоминали древесную кору. — Ты изменился. — Ты видишь меня? — Да. Только тебя. Его лицо, покрытое едва различимым узором, дрогнуло. Зоджа рассматривала его изменившееся тело, и думала: неужели никто не говорил ему об этом? Неужели это может видеть только она? Что-то произошло с ними, пока они были в капсулах. Что-то такое, что происходит с сильвари и мордримами, которые на всю жизнь связаны друг с другом мыслями и чувствами. Она провела пальцами одной руки по другой, впервые обратив внимание, какой грубой она стала. — Логан... а я? Я изменилась? — спросила она. Только он может быть с ней честен. Только он понимает, что с ними стало. Он не ответил.