The World of illusions

      – До встречи, Тоука-чан, – произносит тот же голос, что последние несколько ночей, с его пропажи, мучал девушку по ночам. Его волосы белые-белые, взгляд такой тёплый, невыносимо тёплый, окунает её на мгновение в те относительно (у гулей всегда относительно) безмятежные дни, когда они работали бок-о-бок, и он застенчиво переспрашивал её, как нужно делать правильно. Тоука смотрит на него во все глаза, а в висках стучит его это выжигающее "до встречи" в перемешку с выскребенным под кожей обещанием "не оставлю". Воспоминания дней, наполненных его стесняющимся голосом, робкой улыбкой и неуклюжими движениями, дней, которых она, кажется, не ценила так, как следовало бы, причиняют такую шокирующую боль в самом сердце, лавиной накрывая, атакуя со всей силы, и Киришиме кажется, что лучше бы ей дважды сломали кости.       Она не выдерживает. Отводит взгляд, прячет лицо за чёлкой, и чувствует, как что-то странное подкатывает к горлу - вероятно, незваные рыдания рвутся наружу, но девушка с тяжестью сглатывает, и в голове пробегают смутные мысли о том, что сейчас она точно может поставить себе диагноз. В её душе раскинула свои корни безнадёжность, потеря. Киришиме не впервой, поэтому она знает, но сердце, не готовое принять и смириться, словно рвётся наружу, разрывая грудную клетку, и она вновь думает о его лице, что будет ещё долго появляться у неё перед глазами каждый раз, когда она их закроет. Тёплый, теплый взгляд... И непомерная тяжесть.       Тоука сама не замечает, когда ноги уже несут её дальше от Канеки, а из глаз брызжут злые слёзы, которые никому не дозволено видеть.

***

       Она работает ещё усерднее обычного, занимается до самой ночи, чтобы ни одной мысли в голове не появилось - чревато новым приливом пустоты, что омоет не только по краям берегов, но и заденет всё, что ещё осталось. Тоука не хочет вспоминать о том, что причиняет ей такую невыносимую боль. Она боится, дрожит как осиновый лист по ночам, сжимает родительское кольцо в руках - ощущение металла на пальцах и холода на душе, это всё, что ей осталось.       Закрыв глаза, она видит не отца, желающего спокойной ночи, и даже не Аято, говорящего, что его тошнит от её слабости, она видит мальчишку с белеющими волосами и глазной повязкой, чувствует крепкие руки на своём теле, и вновь слышит это уверенное и такое сильное "не оставлю". Просыпается, словно от кошмара, просит у всего на свете, чтобы эти сны прекратились, хватается за голову и глубоко дышит, чтобы избавиться от наваждения. Ей даже на жалкую секунду мерещится белая макушка у окна в полутьме комнаты, но это всё - такая же иллюзия, сродни его обещанию. На губах ощущается горечь, Тоука запоздало понимает, что это вкус её слез. Ещё позже, когда горло начинает неистово драть, она замечает кровь на своих пальцах. Во рту стоит микс её слез и привкуса ржавого. Тоука ещё несколько раз кашляет в приступе, а после с удивлением выдыхает, чувствуя нечто на своей ладони. Она подходит к окну, откуда ещё падает свет уличных фонарей, и ей кажется лепесток на её ладони. Она сжимает его, и действительно окровавленными пальцами чувствует гладь поверхности листка, но не может поверить в то, что происходит. (Не может, но знает.)       Тоука думает, что ей нужно поспать, а завтра всё как-нибудь образуется. (Она знает, что не образуется, но решает похоронить это знание в себе, так, чтобы никто не узнал.)

***

      Для Тоуки время работающей на полставки школьницы становится бременем. Быть может, все было бы ещё ничего, будь она какой-нибудь обыкновенной старшеклассницей, но она не была. Рождённый гулем, желая выжить, должен быть всегда осторожен. Жизнь напоминает тонкий канат, и огромную высоту, ждущую тебя с распростертыми объятиями в любой миг, когда ты собьёшься. Казалось бы, что её существование после её появления в "Антейку" изменилось, нормализовалось настолько, насколько могло быть в жизни монстра, живущего среди людей. Она всегда соблюдала необходимую осторожность и следовала своим целям. Тоука, несмотря на сгущающиеся в груди тучи потерь, готовые разразиться громом и дождём воспоминаний, все же находилась на плаву все это время. Все это время, пока в её жизни не появился Канеки. Пока он не пропал, движимый какими-то там возвышенными целями. Для Тоуки, если бы он стал объяснять, всё было бы пустым звуком. У такой жестокой расправы нет оправданий... (Даже если в этом, честно, и нет его вины.) Ведь теперь она блюёт чем-то непонятным, долго и тяжко, её рвёт похлеще, чем от еды Йорико, приготовленной с такой заботой и милой тёплой улыбкой. Канеки тоже печально так и тепло улыбался в их последнюю встречу, когда по ощущениям наступил ей прямо на рёбра, разломав их все. Приподнёс ей очередной букет разочарований. И она бы посмеялась, (захрюкала скорее от такой иронии, ибо кажется, что кровь порой приливает в нос), ведь то, что из неё выходит, словно напоминает настоящие цветы. (Но Тоука отрицает. То, что видит, отрицает. Не может же такого быть.)       Нишики порой смотрит подозрительно, а она играет, играет себя якобы настоящую, по крайней мере, прежнюю. Порой грубит, порой саркастически подшучивает над его внимательным взглядом. Хуже, когда он все-таки задаёт вопросы, всё ли хорошо, и Киришима думает, неужели её боль такая очевидная. Чувствует себя жалкой, от этого в груди болит ещё больше.       Она так привыкла к смене масок. Тонкое искусство, помогающее ей выживать все эти годы. Тоука решила, что играть будет до последнего. Больше никому не позволит заметить.       Кашель все больше раздражает, она уже не может его контролировать и целиком убеждается в происходящем, когда непонятные красные лепестки начинают выходить вместе с кровью. Ханахаки. Смертельный приговор. Всю жизнь бежать от следователей, скрываться и жрать эту гадость, человеческую еду, чтобы в итоге сдохнуть так нелепо?! От чувства? Проклятый Канеки! Тоука злится так сильно, что, кажется, сама бы готова его уничтожить при встрече. Обратная сторона кричит ей, что она бы очень желала всего лишь увидеть его, в последний раз, перед смертью. Тоуке жаль, плечи опускаются под тяжестью смирения. Девушка почти скулит от боли и признания от самой себя в том, что действительно любит Канеки.       Разноцветные нити надежды разрываются, когда она думает о том, что он бы не смог ответить взаимностью на её чувства. Она вспоминает, с каким восхищением пялился мальчишка на Ризе в кафе, и её начинает тошнить. Канеки, надев маску героя с грустной мордой и решив всех спасти, лично сам направил дуло пистолета ей в глотку. Сознание шепчет ей о его невиновности. Сознание ей шепчет, что она дура, потопившая себя сама. Сознание ей шепчет о справедливости в суждениях, но на кой черт оно надо, когда лёгкие предсмертно разрывает?       Это маки. Цветы, что являются символом ночи, и подобно ей окутывают людей сном и дарят иллюзии. Маки, способные сделать сознание счастливым за счёт несуществующего и навеянного. Иллюзии... Разве это не всё, что у Тоуки осталось? Всё, что осталось от него и от жизни, за которую больше не было смысла бороться. – Тоука-чан, я всё знаю, - говорит в один день Йошимура-сан. Шеф такой проницательный, мудрый. Ничего не укроется от его взгляда, сколько ни старайся. Киришима больше не отрицает, нет смысла. Его тихий голос забирает последние силы на сегодня. – Не говорите никому, - после некоторых минут молчания произносит она. Гордость расправляет флаги, даже на смертном одре её никуда не денешь. Если уж умирать, так пакостно, так бессмысленно, то пусть никто не знает причины. – Ты ведь знаешь, что есть способ. Тебе нужно всего лишь признаться Канеки-куну, - шеф совсем легко улыбается уголками губ, эта его улыбка обычно успокаивает... Но не сейчас. Она лишь вздрагивает, когда слышит имя полугуля. Киришима почему-то бесповоротно уверена в том, что это ей ничуть не поможет, и готовится принять смерть, совсем её не желая. В синих глазах плещется решимость. – Когда это произойдёт, не говорите ему причину, - просит Тоука, заглядывая шефу прямо в глаза, со всей своей серьёзностью. Она ни за что не хочет, чтобы Кен знал об этом. Скорее всего, он почувствует себя виноватым из-за невозможности ответить на её чувства и тем самым спасти. Он взвалит очередную тяжёлую ношу на свои плечи, и не сможет с этим смириться, ведь этому дураку невдомек, что некоторые вещи просто происходят, это необратимо и совсем не значит, что кто-то должен нести за это ответственность. К тому же, Тоука стыдилась своего чувства и его проявления, стыдилась настолько, что готова была сквозь землю провалиться прямо здесь и сейчас. Невозможность дышать, постоянное ощущение его где-то поблизости... Это все сводило с ума. В уставшей голове то и дело сменяли друг друга странные идеи, которые бы ранее, не подхвати она такой недуг, никогда бы не пришли к ней. Тоука один день хотела сбросится с крыши, да взять этаж повыше, чтобы природная регенерация не смогла ничего с этим сделать, как не могла и с Ханахаки. Но самая безумная мысль, которая посещала Тоуку - отдать себя следователям, чтобы поиски Кролика наконец прекратились. Возможно, так в её смерти будет хоть какой-то толк, но какой? Она сама не могла ответить на этот вопрос, так же как её охваченный туманом разум не мог избавиться от подобных мыслей. Плевать ей было на полезность собственной смерти для кого-либо. Просто это логичное завершение для гуля - пасть от руки следователя. И тогда Канеки совершенно точно ничего не узнает.       Конец близится, и она это чувствует. Ей снятся сны, сладкие грёзы. Живая мать, живой отец и Аято рядом с ними. На их лицах улыбка, в их жизнях ни горя, ни потерь. Не существует деления на людей и гулей, не существует Аогири и CCG. В конечностях нега, в голове бесконечный дурман, а проснуться с каждым днём все труднее. Утро встречает въевшимся запахом крови и унылым пейзажем двадцатого района Токио за окном. Следующей ночью она бежит по дымовому пространству, словно в вакууме. Пытается догнать образ, что не оставляет её уже долгое время. Странный вакуум не пропускает звуков, и её крики, которыми она пытается привлечь уходящего вдаль, вовсе не слышны. И только сердце гулко отбивает ритм, запуганное, умирающее, так глупо жаждущее увидеть его лицо. Тоука наконец преодолевает пространство и касается его плеча, но тут же просыпается, и вновь заходится в кашле. Ей никогда не догнать.       Когда конец близится, ты взрослеешь за короткий промежуток времени на много лет. Для гуля конец может наступить в любой момент, потому Тоуке пришлось повзрослеть слишком рано. Когда умер отец, ей приходилось защищать не только свою жизнь, но и жизнь Аято, и это требовало многого. И все же Тоука не представляла, что будет чувствовать себя ещё старше на заре своей жизни.       А сны стали совсем болезненными: теперь она не шла за Канеки, он был рядом. Встречал её с улыбкой и брал за руку, клал голову на плечо и прижимался всем телом, даря тепло и спокойствие. Теперь вакуум не был тихим и страшным, он был их личным домом, царством спокойствия и уюта, где не было места для чего-либо иного. Просыпаться больше не было желания, только бы остаться здесь, в безмятежности, в мире без боли, где не нужно больше ничего терять. Если смерть такова, то Тоука её принимает.       Но новый день наступает все равно, и он гораздо хуже прежних, потому что она больше не может избавиться от этого окутывающего со всех сторон тумана, словно находится в состоянии наркотического опьянения. Она не ведает, где она находится и как она там оказалась, когда вновь заходится в омерзительном приступе так надоевшего кашля, выбивающего последние силы из катастрофически ослабевшего тела, что падает вниз, не в состоянии держаться, на твёрдый асфальт. Открывает слезящиеся от приступов нескончаемого кашля глаза: вокруг ночь, а она, словно кошка, предчувствующая свою смерть, ушла из дома, чтобы сгинуть где-нибудь подальше. Пейзажи ночного Токио, вращающиеся перед глазами, невероятно красивы, гораздо красивее, чем раньше. Тёплые струи крови стекают со рта по шее, и Киришима вдруг задается вопросом, а сколько времени она, собственно, не ела? В мышцах такая слабость. Хотя это уже и не имеет значения.       Она не знает, в какую часть города забрела и сколько по времени находилась в бессознательной прогулке, но здесь царит тишина и умиротворение. Это ли не очередной сон?       Киришима смотрит вниз, на свои руки, и на шарф, края которого запачканы кровью. Она дышит еле-еле и безучастно глядит на маки вокруг, что служат медленной смертью внутри её тела. Маки - красивые все-таки цветы, ей всегда нравились. В детстве отец читал какую-то иностранную сказку, где девочка забрела однажды на маковое поле, эта сцена запомнилась ей лучше всего. В общих чертах Киришима сюжет плохо помнила, но, кажется, в сказке был лже-Волшебник, и он лгал, что может всех спасти. Или сейчас Тоука вспоминает вовсе не сюжет сказки?       Хаотичность собственных мыслей так трудно уловить, они словно куски разных ингредиентов, раздолбанные миксером в общую кашу. А думать-то вообще, если уж быть честной, не хочется абсолютно ни о чем. Сил просто нет. Перед смертью даже о возвышенном порассуждать не хочется, странно это, неправда ли? Хотя такому монстру, как она, думает Тоука, и незачем.       Когда закрываешь глаза, легко представить, что всего этого нет. Иллюзии моментально заполоняют голову. Они такие далёкие и соблазнительные. Вот почему люди так часто выбирают Мир наркотика, дурмана, сна. Он накрывает, словно ночь накрывает города, прячет в красоте своих иллюзий, нежно вытирает слезы и даёт чувство легкости, невесомости, смерти. Тоука страстно желает уснуть.       Но когда слышит голос, её обдаёт холодным потом. – Тоука-чан! – и в нем слышно такое беспокойство, что она понимает, не сон это, не те грёзы, где он нежно гладит её по голове, так, как в жизни она бы не позволила, и говорит заветное и невозможное "Я вернулся". Он ведь лже-Волшебник, и его заклинание "До встречи" все ещё разносит яд под её кожей. Её еле открытые глаза замечают движение и распахиваются. Его прекрасно-грустное лицо заглядывает в её, уставшее и удивленное. Когда он садится на колени, поближе к ней, и дотрагивается холодными от ночного ветра костяшками пальцев до её щёк, девушка в полной мере осознаёт, что Канеки не иллюзорен, он реален и он всё видит. Он так проницателен, что, скорее всего, всё поймёт сейчас. Теперь она просыпается, Мир снов отступает, и дарит ей такую болезненную до тошноты реальность, ту, которую она боялась больше всего, ту, где омерзительная правда лежит на поверхности и комом в горле застревает, перекрывая последние пути прохождения спасительного воздуха. – Т-Тоука... - он осекается, и в его глазах так же отражается непомерный ужас, страх. Зрачки мечутся, ладони сжимаются на её предплечьях, до боли, но её охватывает это странное чувство, словно за последние недели она впервые дышит полноценно.       Она хочет сказать, чтобы он сейчас же ушёл, хочет, чтобы забыл, что видел сейчас, хочет, чтобы бросил здесь и не мучал больше. (Но даже если уйдёт, он корнями внутри сидит, разрастается цветами иллюзий, сплетается с тишью ночи и бродит рука об руку во снах.) Гребаный Канеки! Она хочет закричать во всю глотку, чтобы этот чертов придурок свалил, но вместо этого заходится в очередном приступе кашля, прикрывает рот руками, а по щекам текут слезы бессилия. Худшего конца и не придумаешь. Она, такая жалкая, страдающая по нему до степени развития ханахаки, и он, видящий весь её позор, всю её слабость.       Когда кашель прекращается, Тоука мак на ладони держит, раскрашенный кровью. Мальчишка в оцепенении, взгляда не отводит, вид у него скорбный, и Киришима чувствует, как руки, зафиксировавшиеся на ней, пробивает мелкой дрожью.       Потом, серые глаза светятся осознанием, страшный вопрос вылетает с губ, на которых ей уже давно хотелось оставить поцелуй. – Это из-за меня?       Тоука бы сейчас хотела съязвить насчёт его самоуверенности, но он-то всего лишь догадлив. Да к тому же в голосе надежда звучит такая хрупкая, и ей хочется солгать для его облегчения, что вовсе это не он. Но вместо этого из последних сил её руки поднимаются, и бьют его в грудь. – Иди к черту... – на конец фразы ненависти в голосе не остаётся, только усталость, она пытается глубоко дышать, но это так ужасно трудно. Просто, пожалуйста, пусть он уйдёт. Но Канеки не уходит, обхватывает её лицо руками, заставляет смотреть ему в глаза, и по её телу такая нега против воли разносится, невыносимая. Она сразу же смягчается; сердце бьется очень быстро. – Тоука, скажи правду, – её щеки нагреваются, девушка обессилено пытается отвести взгляд и думает, за что ей эти мучения. Так странно умирать в его руках, так странно чувствовать это приятное тепло, умирая. Зачем он издевается над ней? О чем он просит? – Ты не виноват в моей смерти, – девушка словно находится в бреду, её колотит, но она не может понять, от жара то, или от холода. Её лицо липкое из-за крови и высохших слез. Странно, но гордость отступает на второй план, на конец хочется только облегчить ему страдания. Его волосы такие белые, взгляд такой несчастный. Она не желает стать ещё одной ношей. – Не вини себя, ладно? Я тоже не хотела, это просто случилось, – она даже чуть улыбается уголками губ, говорит искренне, то, что у неё на уме, почти впервые. Просто внезапно чувствует себя дома. Просто все больше теряет рассудок. – Ты не умрешь, – его тихий голос звучит словно через толщу воды. На самом деле, ей смутно кажется, что он произносит что-то ещё, но эта фраза единственная, что она слышит. Надрывной стук её сердца такой громкий, что ей почти физически от этого больно. Или просто ей больно так, что она уже не может понять, где находится источник всей этой боли. Когда, сквозь весь этот туман, сквозь забирающий её сон она чувствует его мягкие, но чуть обветренные губы на своих, она не верит в происходящее. Кровь с такой силой колотит в висках, что она больше ничего не слышит. Тоука погружается в вакуум, в котором дышала рядом с ним во сне, во многих снах; тех самых, что причиняли неизмеримую боль при пробуждении. Тоука не может понять, от чего ей дышится настолько легко, словно прикосновением своих губ он забрал половину боли.       Когда парень отстраняется, она вновь видит то тепло в его глазах. Киришима изумлена настолько, что и слова вытянуть из себя не может. Это все точно происходит в её иллюзорном мире, просто эти ощущения перешли на новый уровень, теперь все касания ощущается так ясно, чтобы было больнее, чтобы добить таким способом. Маковая зараза, что растёт внутри неё, скорее всего, поражает и головной мозг, думает Тоука. Всякие разные теории крутятся в её голове, заставляя девушку почувствовать себя ещё более слабой, подавленной, убитой. За своими пессимистичными фантазиями она даже перестаёт замечать парня, что сидит напротив неё, и, кажется, полностью игнорирует тот факт, что вновь может дышать полной грудью, легко и свободно.       Канеки вновь касается её лица, лба, словно проверяя температуру. Он такой бледный и болезненный, но все равно подобен ангелу, правда ещё мгновение назад она была уверенна, что это ангел смерти, пришедший её забрать. – Тоука-чан, ты в порядке?       Она выдыхает, неожиданно, наконец, понимая. Лёгкость, умиротворение. Словно существуют только они вдвоём, и никакой боли в мире больше нет.       Она так растеряна, что может только хлопать широко раскрытыми глазами, оглядывая Канеки с изумлением, словно видит впервые. Он поднимается, протягивая ей руку. Тоука поднимается вслед за ним на дрожащих ногах, но отвергая его помощь. И слабость прошла!       Канеки усмехается, искренне забавляясь возвращением Киришимы.       Тоука действительно не желает задумываться о реальном и придуманном. На самом деле, последние несколько месяцев целиком и полностью вдруг кажутся сном. Но изорванные перемазанные маки и кровавые следы, что находятся на том месте, где только что едва дышала Тоука, говорят ей об обратном. Девушка чувствует, как лицо заливается краской, и по привычке прячет его чёлкой, заставляя парня забавляться ещё больше. Неужели, заметил? К Тоуке возвращается её здоровое желание ему врезать, но Канеки шепчет: – Пойдём домой, – и это лучше любых слов, хоть Тоука обещает себе ничего не придумывать. Возможно, завтра он снова уйдёт, надолго. Ей больно при мысли об этом, но ощущение притупленное, словно ей вкололи сильнодействующее обезболивающее. Она просто все еще не отказывается от сомнения, что ушла с концами в Мир своих иллюзий, ведь реальность, в ней не бывает так просто.       Кен все-таки берет её за руку, сжимая и ведя за собой. Она, словно в прострации находясь, наблюдает за ним, разглядывает возмужавший профиль и отливающие серебром пряди волос, ловит тёплые лучи его улыбки и пытается запомнить глубину серых глаз, пока они бредут вместе по ночному Токио, не думая об опасностях, что он в себе таит.       Жизнь - не сказка, не иллюзия, не сон, не тот выбор, что будет легче принять. А волшебник любит лгать именно потому, что сам верит в свою ложь. Но если бы нужно было снова оказаться на смертном одре, чтобы быть спасённой им, она бы это сделала. И если то, что происходит, все-таки очередные выдумки одурманенного разума, то, пожалуйста, пусть они не прекращаются.