I'll Drag You All the Way to Hell

Ангел… Когда Сычжуй впервые увидел его, он подумал, что наконец-то умер и был освобожден из этого ужасного, ужасного мира, и что небеса послали ему ангела, чтобы привести его в рай или что-то в этом роде. Маленький, краснеющий ангел с пушистыми и гладкими прямыми волосами. Его большие миндалевидные глаза сияют, уставившись прямо в душу Сычжуя и заставляя его осознавать свое маленькое ничтожное внутреннее существо. «Он такой красивый, » — подумал Сычжуй, уклоняясь от любопытных взглядов этого мальчика, — «а я такой бледный, худой и уродливый». Он так ненавидит себя, что начинает думать, что взрослые просто смеются над ним. Вероятно, воспитатели ожидали каких-либо признаков радостного возбуждения от Сычжуя, сообщая ему, что одна пара захотела усыновить ребенка. Они знают — все знают — как Сычжуй отчаянно тоскует по семье; хочет иметь ее, чтобы его семья принимала его, заботилась о нем и любила его. Но он такой худой, маленький и такой замкнутый, что он уже давно понял и принял, что никто, — даже эта богато выглядящая пара и их маленький ребенок, — не захочет, чтобы он стал новым членом их семьи. Персонал знает об этом и несмотря на это, они все еще хотят увидеть, как Сычжуй будет раздавлен. «Я не хочу этого.» «Я не хочу, чтобы меня снова обидели.» «Оставьте меня в покоe.» «Просто оставьте меня в покое.» Он слегка дернулся назад; подол его старых, пышных одежд слишком большого размера проволочился за ним по древнему полу. Никто не хочет его усыновить. Никогда не хотел. Никогда не будет хотеть. Он просто хочет вернуться в общую комнату и читать, забывая все, что происходило сегодня— «Куда это ты направляешься?» — но как только он повернулся, собираясь уйти, маленькая рука сжала его рубашку, останавливая его. Он медленно оглянулся через плечо, только чтобы увидеть эти глаза, смотрящие на него с беспокойством и замешательством, — чего он уже давно не видел. Он почувствовал, как что-то болезненное формируется в его горле, застенчиво отводя взгляд, — он не мог вынести этих восхитительных больших глаз, поэтому он просто пробормотал свой ответ глядя на землю. — «Обратно в мою комнату?..» Он хотел, чтобы мальчик просто понял, что ему неудобно из-за пристального взгляда, но нет — вместо этого, он еще крепче сжал рубашку Сычжуя и ворвался в его личное пространство даже не спросив разрешения. «Но почему?» — заскулил он, капризно надувая свои милые губы, в то время как Сычжуй был близок к тому, чтобы разразиться истерическим плачем: «Разве ты не хочешь быть моим диди?» Диди. Младшим братом? Сычжуй чувствует, что его глаза смешно расширились, когда его растерянный маленький разум наконец-то понял, что другой ребенок только что сказал ему. Его рот приоткрылся, когда он посмотрел на лица взрослых — вместо того, чтобы смеяться над ним и шутить над ними, они нежно улыбались ему, подтверждая слова Цзинъи. «Это…» — он сглотнул; слезы навернулись в уголках его усталых глаз, когда он снова посмотрел на пол — внезапно почувствовав себя счастливым, легкомысленным, растерянным, взволнованным и напуганным одновременно, от всех этих шокирующих новостей, — «Это… это просто шутка, верно? Вы смеетесь надо мной— Ай!» — взвизгнул он, когда чья-то рука небрежно ударила его по лбу. Его тонкие руки мгновенно поднялись, чтобы коснуться, возможно, покрасневшей кожи его обычно бледного лица. Слезы навернулись на его глазах, когда он уставился на того, кто только что ударил его: «Почему?!» «Дурак!» — начал отчитывать его ребенок, положив обе свои руки на талию, чтобы выглядеть как родитель, ругающий Сычжуя за шалость, — что, на самом-то деле, выглядело не очень убедительно с его яркими глазами и покрасневшими щеками, — «Конечно же, это не шутка! Теперь ты будешь моим младшим братом!» Сычжуй моргнул и прикусил губу, чтобы не заплакать. Это мальчик явно издевается над ним! «Цзинъи…» — отец, одетый в костюм, мягко покачал головой на заднем плане. «Ты не будешь бить других людей», — сказал он, к удивлению Сычжуя, заставляя плечо этого мальчика — Цзинъи, какое благородное имя, — опуститься в поражении и раскаяньи. Сычжуй хотел сказать, что ребенок не сделал ничего плохого, — ну, кроме внезапной атаки на него этой пухлой рукой, — и что он не заслуживает ругательств, но разум Сычжуя слишком… ошеломлен в данный момент, понимая ситуацию, в которой он сейчас находится. Кто-то наконец хочет усыновить его. Принять его в свою собственную семью. «Но я… Но…» «Извинись перед ним, милый», — сказала женщина, мягко улыбнувшись Сычжую, заставляя его отвести глаза. Это было давным-давно, — последний раз, когда он получал эту улыбку — мягкую, нежную материнскую улыбку, которая напоминает ему о доме, напоминает ему о тепле, напоминает ему о счастье. Когда женщина заметила, что он немного отступил, ее глаза расширились от удивления, прежде чем она повернулась к мужу. «О! Кажется, что Сычжуй-кун — застенчивый мальчик!» — сказала она, прежде чем снова взглянуть на своего дурачливого сына. — «Ты не должен шлепать его. Попроси прощения у него, Цзинъи.» «Окей», — сказал Цзинъи, поворачиваясь на месте. Его рука ухватилась за одежды Сычжуя, а его пухлые щеки загорелись красным цветом, когда он застенчиво посмотрел на Сычжуя своими большими глазами: «Извини, я не хотел тебя обидеть. Ты просто говоришь глупости, вот и все… » «Цзинъи!» — прозвучал строгий голос отца на заднем плане, заставляя мальчика раздраженно вздохнуть. «Итак, мне жаль~?» — спросил он, смущенно помахав этими смехотворно длинными — как у девушки! — ресницами над своими покрасневшими щеками, прежде чем взглянуть на Сычжуя умоляющим взглядом. На самом деле, ему было не за что извиняться, но Сычжуй больше не мог терпеть эти… эти восхитительные глаза, поэтому он просто рассеянно кивнул, — и его бедное сердце замерло, когда Цзинъи улыбнулся ему яркой улыбкой показав все свои зубы. «Ура! Я, кстати, Цзинъи! Отныне я буду твоим гэгэ!» — сказал он, визжа и подпрыгивая на месте, заставляя все еще потрясенного новой семьей Сычжуя попрыгать вместе с ним. Получив импровизированную сессию прыжков с новым братом, Сычжуй понял, что праздновать, в действительности, нечего. Его разум был в таком сильном замешательстве, что отказывался принимать тот факт, что кто-то его усыновляет. Так что он слегка отскользнул прочь, и его крошечные руки попытались оторвать чужие кулаки от его потертой одежды: «Я… я не понимаю…» «Хмм?» — Цзинъи невинно наклонил голову налево; его темные шоколадные кудри мягко скользнули по его плечам из-за этого движения. — «Что же?» «Я…» Ты отличаешься от меня. Цзинъи одет в красивую, изящную и явно дорогую одежду, в то время как Сычжуй носит выцветшую одежду старших сирот, покинувших учреждение, когда они стали достаточно взрослыми. Кожа Цзинъи имеет здоровый розоватый оттенок, в то время как Сычжуй болезненно белый — как будто он давно не видел солнца. Глаза Цзинъи были широкими, яркими и такими живыми, в то время как глаза Сычжуя бесстрастны, опущены, и их выражение всегда граничит со скукой. Цзинъи энергичен — Сычжуй может представить, как он прыгает от угла к углу, даже с такими маленькими ножками, в то время как Сычжуй даже бежать без хрипов не может из-за своей тонкой, худой и слабой фигуры. Цзинъи был солнцем, — вечно теплым и ослепительно ярким солнцем в ясном небе, в то время как Сычжуй — холодная и бесчувственная луна, скрывающаяся в темноте ночи. «Н-но почему… почему я…?» — тихо удивился он, — его голос был едва слышнее шепота, но Цзинъи все же расслышал его, в то время как взрослые просто продолжали говорить об усыновлении и урегулировании документов — никто даже не собирается спрашивать мнение Сычжуя, спрашивать согласен ли он. В любом случае, его мнение не имеет значения, с болью осознает он. Но когда Цзинъи обнял его лицо, Сычжуй понял, что это мягкие, пухлые руки, обволакивающие его лицо, — словно теплое одеяло в холодную зимнюю ночь. Он был поражен внезапной близостью другого ребенка, но даже прежде, чем он смог уклониться от нее, его испуганные глаза встретились с горящими миндалевидными глазами, фактически лишив его дара речи. Сычжуй неподвижен. Его дыхание останавливается. «Потому что ты выглядишь так грустно», — мягко сказал Цзинъи, приближая лицо Сычжуя ближе к себе, пока их лбы не коснулись — теплый и холодный. — «Ты такой худой и тихий. А у меня много игрушек, одежды, мороженого и игрушек…» Почему он хвастается своими вещами перед ним?! «… И кексы», — улыбнулся ему Цзинъи. Он пахнет свежей клубникой, весенними цветами в саду и летним солнцем, рассеянно замечает Сычжуй, уставившись на близко находящееся лицо другого ребенка. — «И я поделюсь всем этим с тобой, если ты пойдешь со мной! Я буду кормить тебя, готовить множество еды для тебя, играть с тобой, и я дам тебе свою одежду», — с радостью объявил он, заставляя грудь Сычжуя внезапно ощутить как его сердце было ранено странным, незнакомым образом. Это было совсем не то, что он чувствовал, когда узнал о смерти своих родителей несколько лет назад. Это было совсем не то, что он чувствовал, когда никто из их родственников не захотел его приютить. Это было совсем не то, что он чувствовал, когда сбежал из своего первого приюта из-за страха, из-за ненависти и тоски по родителям. Это было совсем не то, что он чувствовал, проводя холодные ночи на улице, ныряя в вонючие переулки, когда шел дождь — его стеклянные глаза бесстрастно смотрели на оживленные тротуары, где люди гуляли, где люди болтали, где люди ели, где люди на самом деле жили. Это было не что иное, как одиночество и пустота, которые он почувствовал, когда социальные работники нашли его и заставили остаться в этом приюте. Он потерял всех. Даже брата Сяня. Так что это… Поэтому, когда Цзинъи случайно бросил эти слова — это оказалось тем, чего Сычжуй жаждал, жаждал— жаждал услышать после смерти его родителей… Он может чувствовать, как его сердце напрягается. Это так больно. Он не может дышать. Он болен? Он не мог пошевелиться, и его глаза снова горели от слез. Он хочет плакать из-за облегчения — потому что, наконец-то, есть кто-то, кто хочет его, потому что, наконец-то, он может уйти из этого места и снова увидеть мир, — но в то же время он также хочет смеяться из-за радости; и этот вихрь эмоций слишком велик для его юного ума. «Если ты станешь моим младшим братом», — Цзинъи мягко взял его за руку и осторожно сжал ее, — «Гэгэ позаботится о тебе, защитит тебя и даст тебе много-много любви». А потом… Сычжуй больше не мог этого выносить. Сычжуй, наконец, уступил своей слабости; его колени задрожали от облегчения, когда он начал рыдать— нет, выть от всех страданий, которые он перенес; плача о потере всего, что у него раньше было, — как ребенок, которым он и должен был быть. ---------- Ему тогда было всего пять лет, но он был уверен, — он определенно был уверен, — что Цзинъи был ангелом. Он не мог вспомнить точную дату, когда он начал питать эти чувства к своему старшему брату. Сычжуй пробовал вспомнить это раньше, — каждую чертову ночь, которую он провел в одиночестве, жаждя какого-либо физического контакта со своим гэгэ, пытаясь отследить то время, когда отталкивающие чувства начали цвести и распространять свои корни по всему Сычжую, — но он не смог. Возможно, это случилось из-за того, что Цзинъи был таким восхитительным, таким добрым, таким нежным, таким любящим. Сычжуй действительно не мог сказать, когда он перестал видеть его как своего гэгэ Он проснулся от звука мягких всхлипов и сдержанных рыданий прямо над ним. С мутными глазами и затуманенным сном умом, он подсознательно сжал мягкое, теплое тело, прижатое к нему, и одарил целомудренными поцелуями обнаженное плечо. Они такие мягкие, такие трепетные и обожающие, что он услышал, как Цзинъи задыхается от внезапного контакта губ его брата с его молочно-белой плотью. «Хватит…», — умолял его старший брат голосом, таким сломленным, таким грубым, таким непохожим на его обычный веселый и сильный, — но для извращенного ума Сычжуя это прозвучало так мило, так эротично, что он может быстро почувствовать растворения своей сонливости. — «Прекрати это, Сычжуй…» «Почему?» — пробормотал он, уткнувшись носом в чужую кремовую кожу, и ухмыляясь, когда это явно раздражало его гэгэ. Цзинъи мгновенно перевернулся к нему лицом, чуть было не ударив по голове Сычжуя, если бы тот не был достаточно быстр, чтобы откинуться назад. Цзинъи теперь смотрит на него. Его глаза — красные и опухшие — сужаются, и он хмурит лоб. «Почему? Почему?! Ты спрашиваешь меня «почему»?!» — спросил он приглушенным тоном, вероятно, боясь, что кто-то их услышит, что кто-то увидит их на одной кровати, что кто-то обнаружит табу, которое они только что нарушили, — даже будучи осведомленным, что они живут друг с другом. — «Мы братья, Сычжуй!» «Приемные братья». — сказал тот с раздражением, — «Нас не связывает кровь, Лань Цзинъи». «Не называй меня так!» «Тогда как?» — на тонких губах Сычжуя появилась насмешливая ухмылка. — «Должен ли я называть тебя гэгэ? Даже если мы голые в кровати, а?» «Я твой гэгэ!» — отрезал Цзинъи, прежде чем оттолкнуть его. Сычжуй уставился на своего брата, когда Цзинъи перешел в сидячее положение. Лицо его скривилось в чем-то, похожем на боль, но он не пожаловался на это. Вместо этого он выглядел прекрасно, как будто не чувствуя последствий того, что Сычжуй сделал с ним прошлой ночью. — «Это неправильно, и ты это знаешь! И все же! И все же…» Сычжуй позволил своим глазам поблуждать по многочисленным изменениям цвета на шее Цзинъи, на её нежной части, где она встречается с его плечами, на его груди, руках и животе, пока они не прикрыты одеялами, сгруппировавшимися вокруг талии его Цзинъи. Этого так много, но Сычжуй все еще не находит это достаточным. Даже если он уже пометил каждый дюйм кожи своего брата, Цзинъи все равно не будет смотреть на него так, как СыЧжуй на него — Цзинъи все равно не останется рядом с ним, Цзинъи все равно оставит его. «Почему…» — вздыхает тот, сжимая простыни в кулаках, осмелившись взглянуть на надвигающуюся фигуру своего брата. — «Почему ты делаешь это, Сычжуй?..» ----------- «Почему только сейчас?» «Я ждал годами, черт возьми!» Даже если он кричал своим грубым голосом, даже если на его бедрах синяки, и даже если он плакал — он наслаждался всем этим: всей болью, всей кровью, всеми порезами, потому что наконец, чертовски, блять, наконец Сычжуй снова так на него смотрит. «Нет, нет, нет, перестань!» «Нет, нет, не смей останавливаться! Не надо!» Глаза полузакрыты, застеклены чем-то темным, чем-то похожим на маниакальную одержимость, когда он проникает все глубже и глубже в него. Когда он не занят, он прикусил губу Цзинъи, целуя его через плечо, кусает ее, облизывает и посасывает снова и снова, что заставляет Цзинъи стонать, и почти забыть, что он ведет себя как человек, которого развратил его любимый брат. И, боже, когда он кончил, это было зрелищно — Сычжуй откинул голову назад, зажмурив глаза и прикусив губу, пока он опустошается глубоко в Цзинъи — и боги, на мгновение, Цзинъи подумал, что он умрет. Что-то в его груди взорвалась, когда он стал свидетелем того, как его брат достиг своего пика, его глаза покрылись слезами, потому что, наконец, он сам стал свидетелем этого, потому что в конце концов — после месяцев и месяцев тоски и ужасных поступков — Сычжуй… Сычжуй обнимал его, как он должен был. -------- Цзиньи прочистил горло: «Мы…», — черт возьми, он действительно должен получить награду за свои великолепные актерские способности. «Мы должны поговорить, Сычжуй…» — тихо сказал он, глядя на младшего. Он увидел как Сычжуй сначала перестает играть в свой телефон, а потом смотрит на него самым самодовольным взглядом, который он когда-либо видел на этом прекрасном лице. — «Говори, » — выплюнул Сычжуй, положив палочки для еды на край чаши. — «О чем тут говорить, гэгэ? Например, как бы ты позвонил в полицию в следующую минуту, чтобы посадить меня в тюрьму или что-то в этом роде?» — спросил он, откидываясь на спинку стула. Ушел его драгоценный брат, который бежал к нему с распростертыми объятиями. Ушел тот милый Сычжуй, который плакал, когда Цзинъи оставлял его на час, чтобы попрактиковаться в игре на пианино или что-то типа этого. Ушел его диди. И это — его вина, но, черт его побери, если он пожалеет об этом. Он нахмурился: «Зачем мне вообще хотеть посадить тебя, Сычжуй? Ты все еще мой диди…» «Прекрати!» — младший подросток провел рукой по столу, взял все тарелки и с громким лязгом кинул их на землю. Цзинъи моргнул от этой внезапной агрессивности, он впервые видел, как Сычжуй злится так, но вместо того, чтобы испугаться, он на самом деле был взволнован этим. «Черт. В моей голове что-то не так, а?» «Даже если я изнасиловал тебя, ты все еще говоришь это?!» — Сычжуй встал и протянулся через стол, схватил его за плечо и грубо потряс. «Мне больно…» «—Прекрати это! Как ты все еще можешь видеть меня своим братом? Даже после всего того, что я сделал, как ты можешь все еще отбрасывать мои чувства?!» — сказал он сквозь стиснутые зубы, в то время как Цзинъи просто тупо уставился на него с широко открытыми глазами. — «Я люблю тебя, гэгэ, Цзинъи. Цзинъи, все эти годы я был влюблен в тебя! А братья так не делают, не развивают это… Это тошнотворное чувство внутри себя! Так что не… не…» Сердце Цзинъи разбилось на тысячи осколков, когда сильный, глубокий голос Сычжуй раскололся на этот. «…не называй меня так больше…потому что я не…я не хочу ты относишься ко мне, как к глупому брату, который следует за тобой! Я не он! Я гнилой,…» «Нет.» «Я тот, кто гнилой.» «…испорченный и избалованный кусок дерьма…» «Нет.» «Я тот, кто был избалован!» «Кто действительно хочет трахаться со своим братом целый день!» «Нет.» «Ну и я тоже!» «Это не нормально, я не нормальный, так что не смотри на меня так!» — сказал он, грубо оттолкнув его, заставив его чуть не споткнуться о стул позади него. Сычжуй выглядит таким растерянным, обиженным. Сломленный, он явно сломлен. «Я так запутался», — медленно продвинулся Цзинъи к Сычжую, отчаянно пытаясь не дать этой торжествующей улыбке расплыться на его лице, — «Я так облажался, я… Я…» «Тссс, Сычжуй!» — тот замолчал, когда обхватив мужественную челюсть холодными руками перед ним встал Цзинъи. Он стоял на цыпочках, потому что гормоны Сычжуя решили подарить тому всплеск роста, но ему было все равно, особенно теперь, когда он близок к своему призу. «Не называй себя так! Ты можешь быть идиотом, но ты не облажался, понимаешь?! Это не так!» — он заметил слезы, вытекающие из миндалевидных глаз Сычжуя, когда посмотрел на него, смотрящего на Цзинъи растерянными глазами. — «Ты не облажался, слышишь меня?!» СыЧжуй отрицательно покачал головой: «Не делай этого со мной, гэгэ… Не отмахивайся от меня так… Это не… Это не просто увлечение… Это…». Его колени подкосились, опустив его на пол, опуская также Цзинъи с собой. Конечно, это явно не увлечение. Это просто навязчивая идея, и Цзинъи хотел, спланировал это. «Я больше не хочу быть просто твоим братом…» — скулил Сычжуй в ткани одежд Цзинъи, — «Я хочу, чтобы ты любил меня как мужчину, а не… Не…» «Ладно-ладно», — кивнул Цзинъи. — «Мы разберемся с этим, хорошо? Просто верь в меня». «Я не хочу быть один» «Все в порядке, я не оставлю тебя…» «Я не хочу, чтобы ты на меня злился» «Я не злюсь, тупица… Так что не плачь снова, хорошо?» «Но… Я сделал тебе больно… Я сделал тебе больно и я… Я…» — он оттолкнул Цзинъи, чтобы показать ему свое лицо, сумасшедшее лицо, — «Я могу сделать это снова… Запереть тебя и приковать тебя здесь…» Цзинъи пришлось сглотнуть, когда образы заполнили его грязный, извращенный разум. Что за черт. Он может представить себя одиноким в этой комнате, его лодыжки скованы наручниками и прикованы цепью к кровати, пока он ждет своего брата, жаждя прикосновений Сычжуя целый день… Дрожь бежит по его позвоночнику при этих мыслях. «… И заставить тебя плакать, и хныкать, и заставить тебя говорить, что ты любишь меня…» — затем Сычжуй посмотрел на него с такой горячностью, что волосы Цзинъи привстали дыбом. Это было угрожающе, это было пугающе, это было чертовски возбуждающе — быть получателем этих взглядов. — «…Ты все еще хочешь иметь дело с кем-то таким, да, Гэгэ?!» «Ты действительно спрашиваешь меня об этом?» «Черт возьми, Сычжуй, ты не знаешь, как долго я ждал этого момента!» — это то, что он хочет кричать в лицо своему брату, но не может, чтобы не разоблачить себя, поэтому вместо этого он просто кивнул, пока его желание широко улыбаться становилось все сильнее и сильнее. «Конечно», — он кивнул, когда Сычжуй осторожно посмотрел на него, словно пытаясь найти какой-либо след лжи — он не найдет его, потому что Цзинъи сам не знает, лжет он или нет. — «Конечно, Сычжуй, я буду здесь… Всегда… Всегда, да?» Сычжуй некоторое время смотрел на него, что напоминает ему о том, как они впервые встретились. Время, когда Сычжуй все еще был тощим маленьким ребенком, худым и бледным, жаждущим любви — время, когда он считал себя человеком, который не заслуживает внимания Цзинъи, любви Цзинъи. Он выглядит напуганным, настороженным, подозрительным, но Цзинъи знает, Цзинъи чертовски уверен, что в конце концов, Сычжуй все равно согласится с ним, Сычжуй все равно скажет «да», Сычжуй все равно останется его. «Так… Так что… Не говори так о себе, хорошо?» — спрашивеет Цзинъи, прежде чем крепко обнять своего брата, положить подбородок на широкое-широкое плечо, которое когда-то могло с легкостью уместиться в его одноруком обьятии. — «Цзинъи останется… И больше не позволит тебе оставаться одному… Даже если ты будешь делать это снова и снова, я никогда тебя не оставлю, хорошо?..» Улыбка Цзинъи постепенно становилась все шире — маниакальная, искривленная, темная, — когда Сычжуй в конце концов кивнул и его рука обхватила талию Цзинъи, заставляя того захотеть разразиться торжествующим хихиканьем, поскольку он наслаждался теплом, которого он так жаждал. «Гэгэ… Гэгэ…» — Сычжуй застонал в его одежды, и Цзинъи почувствовал, что его сердце расширяется. «Я здесь… Всегда здесь…» — сказал он, и на мгновение Цзинъи подумал, что он увидел белые перья, развивающиеся вокруг его Сычжуя. Может быть, это его извращенный маленький ум разыгрывает его, может быть, это потому, что он, наконец, преуспел в своем плане, который он придумал много лет назад… Может быть, это потому, что некогда чистый маленький ангел Сычжуй, его бывший брат теперь развращен до такой степени, что нет возможности вернуть его. Цзинъи обнял его еще крепче, широкая улыбка разрослась на его полных, пухлых губах. Ах… Как хорошо… Сычжуй был его белым, бледным ангелом, а Цзиньи… Цзинъи — это демон, который утащил его в самое пекло ада.