Limerence

Всего лишь Вселенная… всего лишь в твоих глазах. Знаешь, я никогда не смогу вспомнить, как встретил своих друзей, я никогда не смогу вспомнить с кем был мой первый поцелуй и уж тем более я никогда не смогу вспомнить, что мне подарили на мой восемнадцатый день рождения. Но я всегда буду помнить тот день, когда впервые тебя увидел. Я точно знаю, что это было в кафе (да-да, то самое, где делают твой любимый чай, то самое кафе, в котором мы с тобой впервые заговорили) и, что на тебе был синий свитер, а на шее повязан твой любимый шарф, в который ты кутаешься до сих пор, сетуя на холодную походу и жгучий, морозный ветер. Кажется, я тогда сидел с Пушкиным и он что-то мне усердно внушал, а я как обычно забыл, что его надо слушать. Я просто сидел, слегка повернувшись и наблюдая за тобой через стёкла солнцезащитных очков. Я встретил тебя в последний день мая, когда твоя любимая душистая сирень была в самом цвету, а с белоснежных яблонь медленно опадали лепестки. Люблю сравнивать тебя с сиренью. Ты похож на этот прекрасный цветок, да и, в общем, просто сравним с цветком. Изящен, грациозен, идеален одним словом, наверно. Я точно помню, что тогда громко, долго смеялся, прямо как больной психопат и только для того чтобы привлечь твоё внимание. А ты тогда даже не обернулся, а лишь вытащил из потрёпанного рюкзака не менее измученную жизнью книгу и начал читать. Вслух. Тихо-тихо, едва слышно, своим хриплым, мелодичным голосом, заставив меня вмиг замолчать. Намного позже я узнал, что это была твоя любимая книга. С десятками варварски согнутых страниц, на самых запоминающихся моментах. С аккуратно подчёркнутыми строчками и с пожелтевшими листочками, от которых почему-то всегда пахло чайными розами. Тебе сотни раз приходилось уверять меня, что ты к этому феномену непричастен. Я так и не поверил. А помнишь, как ты расстроился, когда она потерялась? Ты в тот день перевернул всю квартиру и с серьёзным лицом то и дело вскрикивал: «Коля, если это опять твои шуточки, то тебе не жить!» А потом, после нескольких часов поисков присел на краешек дивана и тихим, немного даже печальным голосом вынес вердикт: «Я забыл её в метро» Весь остаток дня ты был грустный-грустный, мало разговаривал и то и дело ходил на кухню, чтобы заварить чай. Мне кажется, что даже из-за смерти человека ты бы так не расстроился, как от потери этой книги. Смешно вспоминать, сколько книжных мне пришлось оббежать, сколько пришлось помучиться, чтобы её всё-таки найти. Теперь я почти уверен, что добрую треть всех книжных, что имеется в городе (мало ли их в Петербурге?) я всё же посетил. Оказалось, это очень редкая книга, которая не издаётся и её почти найдёшь, на этой бренной планете. Я искал её целый день, до позднего вечера, а потом, возвращаясь домой, попал под сильный ливень и промок. Мне тогда думалось, что каждая моя клеточка тела промёрзла насквозь, и я точно заболею. Вернулся я где-то в двенадцать ночи и точно помню, что ты не спал. Ты встретил меня на пороге, весь такой взволнованный и до жути сердитый, и ледяным, безжизненным голосом спросил: — Где ты был? А я широко улыбнулся и вынул из рюкзака книгу, слегка мокрую, ужасно холодную и весело вручил её тебе, видя, как ты изменяешься в лице. Ты рассеянно посмотрел сначала на меня, потом на книгу и после снова мне в лицо. На твоих губах появилась едва заметная улыбка, увидев которую я твёрдо понял, что делал это всё не зря. — Ну и идиот же ты, Коля. Федь, помнишь, как тогда ты крепко меня обнял, а потом притворно возмущался, выгоняя меня в ванну? А вечером, лёжа у меня на коленях и смотря очередной фильм тихо произнёс: — На самом деле, для меня ты важнее любой книги. Не уходи так больше, не предупредив, дурак. Но что-то я отвлёкся. В день нашей первой встречи ты заказал себе чай. Тот самый, с душистыми травками и без единой ложечки сахара. До сих пор не понимаю, как ты так его пьёшь? Федь, на самом деле это магия вне Хогвартса. А я всё сидел и под бурчание Саши разглядывал твоё лицо. Бледную, чистую кожу, аккуратный нос и тёмные, длинноватые волосы. И в тот момент ты заметил мой пристальный взгляд и поднял голову, оборачиваясь. Никогда не забуду нашу первую встречу. Мне казалось, что сердце ухнуло и куда-то упало, вниз, остановилось и разбилось на тысячи ничтожных, хрустальных осколков. В тот миг я пережил маленькую смерть. Ты увидел мой ступор (о боже, как же по-дурацки я тогда выглядел!) едва заметно улыбнулся, и встал со стула, убирая книжку в рюкзак. Ты собрался уходить, а внутри у меня забурлила дикая паника. Ты сейчас уйдёшь, словно призрак, прекрасное наваждение и я больше никогда тебя не увижу. От этой мысли захотелось кричать. Знаешь, я думаю, что когда-нибудь ты станешь моей погибелью. Честно. Ты как наркотик, самого разрушительного качества. Правда. Чего стоит один только твой взгляд… Знаешь, как только я посмотрел в твои глаза, тут же понял, что в плену. Нет, не то чтобы я хотел выбраться, но почему-то мне захотелось убежать. Далеко-далеко, пока ещё не поздно. Пока я тебя не люблю. А ты ушёл, как самый прекрасный закат. Неповторимый, невероятный, который непременно хочется увидеть вновь. Я остался сидеть на месте, тупо смотря тебе в след. Сердце билось, будто загнанная птица, а дыхание стало тяжёлым-тяжёлым, словно я только что пробежал кросс. Длинный и без передышки. И знаешь, только тогда, когда ты скрылся за дверью, я с ужасом осознал: поздно, я уже попал в твои сети. Я влюбился. Я соскочил с места и оставил удивлённого Пушкина сидеть одного, недоумевая, что же такого приключилось и, что он успел упустить. Он успел упустить, как у меня появился смысл жизни, единственный и в твоём лице. Я выбежал на улицу, внутренне страшась, что ты уже ушёл, скрылся и больше не появишься в моей серой, покрытой пылью жизни. Но ты стоял в метре от меня, и смотрел мне в лицо, как будто зная, что все, так и будет. А я сделал шаг вперёд и нерешительно замер, подняв голову и посмотрев в твои глаза. Я ощущал опию, непреодолимое желание смотреть в эти омуты аметистовых радужек и тонуть, растворяясь в тебе. Никогда до этого я ещё не видел таких прекрасных глаз, да и никогда не увижу, ведь ни одни не сравнятся с твоими. — Привет!.. Это… Я хотел узнать… Это было жутко глупо, я знаю. Но ещё, намного позже я узнал (от тебя узнал!) что в тот день это неукротимое чувство вспыхнуло в груди не только у меня. Но ты всегда был спокоен и сдержан, позволив в разговоре со мной лишь кроткую улыбку. — Меня зовут Фёдор Достоевский. А тебя? Да, тогда спас положение только ты. *** Помнится, тогда мы долго не могли признаться друг другу в чувствах. Частенько убегали от разговора, отмалчивались и переводили всё это в шутку. Но уже тогда я предпочёл твоё общество, общению со своими друзьями и подолгу сидел у тебя в квартире, рассказывая смешные истории и сетуя на несправедливость жизни. А ты внимательно слушал, пил горячий чай и давал дельные советы. Они всегда были самыми верными. Мы оба называли наши чувства всего лишь лёгкой влюблённостью, а когда приходило время уходить и закрывалась дверь, оба чувствовали ноющие, болезненное чувство в груди. И только к осени мы смогли объяснится. В том году был на удивление холодный сентябрь, и ты так некстати подхватил простуду. И как всегда, жутко упрямый и вредный, не начал лечиться, а потом слёг с высокой температурой и оглушительным кашлем. Мне тогда тебя было дико жаль, до щемящего ощущения в груди. Бедный, болезненно худой, ты тогда казался еще меньше и хрупче. Я тогда две недели за тобой ухаживал, почти поселившись у тебя в квартире и полностью забив на учёбу. А по ночам у тебя поднималась температура и ты бредил, тебе было настолько плохо, что хотелось плакать мне. Забрать всю эту боль, только чтобы ты чувствовал себя лучше. Я не спал три ночи и потом отключился почти на целые сутки. А когда проснулся, первым, что почувствовал это был холод от чьих-то ног, которые бесцеремонно перепутались с моими. Ты лежал, обняв меня и уткнувшись носом в мою шею. Вечно холодный, с вечно растрёпанно-идеальными волосами. Ты не спал и, увидев, что я открыл глаза поднял голову, устроив свой острый подбородок на моей груди. Потом протянул руку к моему лицу и очертил непонятный узор, соединяя россыпи моих веснушек, через секунду тихо проговорив: — На твоём лице созвездия, ты знал? Я нервно хихикнул, перехватив твою руку и целуя бледные костяшки. Я дико боялся, что ты её одёрнешь, отпрыгнешь и выгонишь меня. Но ты спокойно наблюдал за моими действиями и, по-моему, даже улыбался. Да, мы с тобой оба немного странные. Ты до сих пор водишь эти узоры, ища созвездия на моих плечах, спине и смущающе называя меня своим космосом и звездной картой, и хрипло смеешься, когда я краснею. В тот день я набрался смелости и почти на одном дыхании, потупив взгляд, тихо сказал: — Дос-кун, я тебя люблю… А ты на секунду замер, а потом потянулся к моему лицу, беря его в свои холодные ладони и наклонившись мягко поцеловал, очень мило, по-детски и как-то невинно, что ли? — Знаю. Я тоже. А потом поднялся, щёлкнул меня по носу и ушёл готовить есть. Я помню. В моих скетчах даже теперь десятки твоих портретов, которые я всегда считаю не достойными оригинала. Я помню о тебе тысячи мелочей, я знаю о тебе больше чем о ком-то другом, больше чем о себе. Я знаю, что ты ненавидишь холодный чай, когда ты смотришь ужастики, на особо страшных моментах прячешь лицо на моей груди и до дури обожаешь гулять вечером, после проливного дождя. Ненавидишь молнии, темноту и одиночество; ты постоянно грызёшь фаланги пальцев, оставляешь ворохи бумаг на столе и города из грязных немытых кружек. Я знаю. И за это люблю ещё больше. И знаешь, я искренне надеюсь, что ты любишь точно так же. Потому что, на самом деле вселенная это ты. Космос в одно касание, сумасшествие с первого взгляда. Ты собрание лучших стихов, чудесная симфония весеннего ветра… Наверно, людям для этого и нужна любовь. Ради смысла жизни, что ли? Я всегда буду помнить эти мелочи, которые я уже не в силах выкинуть из головы. Тот самый свитер, сирень, маленькие вихри из опавших лепестков яблони, твои холодные пальцы и жгучие поцелуи. А знаешь почему? Потому, что ты - моё самое лучшее воспоминание.