Поломаешь и его, и себя.

      Розовый шёлк волос медленно ускользает сквозь пальцы. Хосок вновь запускает их, но на этот раз выходит значительно грубее: он оттягивает его голову назад и ловит губами шумный выдох. Хёнвон дразнит — Хосок делает вид, что поддаётся. Хосок входит резко — Хёнвон прогибает спину. Хёнвон просит сильнее — Хосок намеренно замедляется.       Всё действует, как часы.       Однажды Хёнвон признаётся, что эта неукротимая сила будит в нём то, что вызывает самый неподдельный ужас, но умалчивает о его мучительно-сладком осадке.       Хосок признаётся, что ему нравится слепое подчинение Хёнвона, но умалчивает о том, что рядом с ним слепнет сам.       С Хосоком однажды уже случалось такое несчастье, переросшее в гадкую, пагубную зависимость. Он всё ещё помнит, как тяжело давалось лечение, как приходилось вырывать из себя буквально каждое воспоминание, коих за несколько лет накопилось великое множество. Раны кровоточили.       Реабилитация была недолгой только лишь потому, что Хосок пошёл по пути наименьшего сопротивления: бесконечная череда искусанных губ, кожа различной степени гладкости и всегда одинаковые стоны, в один момент слившиеся в гулкое эхо, от которого задрожало всё тело. Такой метод быстрый и действенный, но с ним велика вероятность перестать чувствовать сердцем, что для Хосока было не нежелательным побочным эффектом, а самой настоящей целью. Наступило очередное утро, а Ли не узнал своё отражение в зеркале.       Так он понял, что отныне полностью здоров.       Хватило лишь одного недолгого зрительного контакта, чтобы Хёнвон сам искал причину подойти, и на счастье его давний приятель Чжухон был в непрочных, но всё же дружеских отношениях с Хосоком. Чжухон перехватил руку Че, прошептав «не связывайся ним», но разве можно переубедить того, кто уже принял правила игры? Эти чёртовы глаза-омуты тянут за собой, выманивают в опасную темноту привыкшую к свету бабочку. Она знает, что останется без защиты, но всё же решает рискнуть. Эта бабочка смелее и краше всех тех, чьи крылышки чудовище уже успело оторвать.       Хёнвон встречал много людей. Все они были в разной степени умны, красивы и притягательны, но Хосок, несомненно, был особенным: его манера речи, низкий, шипящий голос, пытливый взгляд, цепляющий что-то такое глубокое и важное, о чём Хёнвон раньше не знал. Его невероятная сила крылась отнюдь не в мощном теле: внутри Хосока жило необузданное, громкое, необъятное, пылающее самым ярким огнём. К этому хотелось дотронуться. Это хотелось понять.       Хёнвон с придыханием внимал каждому слову, следил за движениями рук и терял себя. Всего четыре встречи, но горящая лава уже разливалась по венам и выжигала на сердце его имя. Хосок был терпелив, поэтому получил желаемое.       Че хотел проникнуться, а Хосок — проникнуть.       Ночь была тёплой, но звёзды стыдливо скрылись за толстым облачным покрывалом. Ли не стал ждать, когда быстрая машина домчит их к его дому, свернул к лесу и остановился у старого шлагбаума. Он в минуту преобразился и больше не был таким любезным: чёткое «выходи» в приказном тоне, которого никто бы не посмел ослушаться, и цепкая хватка на тонком запястье, стискивающая кожу до характерной боли. Хосок вёл его куда-то вглубь, не разбирая дороги и, убедившись, что выбранное место безопасно, первым перешёл в наступление.       Хёнвон дрожал всем телом, но сам не мог понять природу своего страха. То ли от предвкушения, то ли от опасений. Хосок одним резким движением пригвоздил Хёнвона к покосившемуся дереву и вжался в его тело так сильно, что тот в полной мере ощутил, как сильно Ли его хочет. Этих двоих ещё спасает только тонкая ткань их брюк, но они спускаются за считанные секунды, когда вдруг становится ясно, что даже на короткую прелюдию растрачиваться жаль. Хосок надавливает двумя пальцами на губы Хёнвона, но это не просьба разрешить — это приказное и властное проникновение. Горячая слюна согревает холодные пальцы. В Хёнвоне оказываются оба сразу. Больно. Но будет ещё больнее. Нестерпимо хочется коснуться себя, но одно грубое «нет» ставит на место. На колени.       Член Хосока толстый и твёрдый, с трудом умещается во рту, плавно скользит и достаёт до горла, отчего рефлекторно хочется отстраниться и продышаться, но в эту ночь Хёнвон не принадлежит ни себе, ни богу.       Хосок толкается глубже, Хёнвон давится и смотрит прямо в глаза: чёрные, жуткие, как пропасть, но он видит в них своё отражение и ни капли не стыдится. Ли отрывает от себя его ладони, вжимавшиеся в тазобедренные кости, и тянет вверх. Целует мокро, грязно, прокусывает мягкие губы, чувствует вкус своей собственной смазки и чужой крови. Не может им напиться, надышаться не может.       Хёнвон понимает, что Хосок — стихия, когда он входит до упора вместе с внезапным порывом ветра. Вырывается бесконтрольный стон повышенной громкости, и если бы Хосок не вцепился в его заведенные за спину руки, то Хёнвон вне всяких сомнений утратил бы равновесие.       Член раздвигал узкие стенки и причинял нестерпимую боль, но Хёнвон был вне себя, был нигде и везде одновременно. Его обнимала сама вселенная, жарко шептала на ухо губами Хосока, пела о двух падающих звёздах. Хосок мучительно медленно выходил до конца и одним резким толчком вновь оказывался внутри, отделял душу от тела и показывал, как хорошо может быть, если отпустить себя.       Он надавил на горло Хенвона так, что тому пришлось лечь затылком на его плечо. Угол проникновения сменился, а Хосоку показалось, что внутри Хёнвона стало ещё теснее, и всё тело изнывало от какого-то необъяснимого чувства. Оно не то ложное, что скапливается снизу, чтобы вырваться вместе с сокрушительным оргазмом: таким обманываются на несколько мгновений и так же быстро приходят в себя. Оно завязывается где-то под сердцем, отбивает вместе с ним каждый новый удар и омывается собственной кровью.       Хёнвон крепко стискивал челюсти, чтобы не рушить мёртвую лесную тишину своими стонами, но Хосоку хотелось, чтобы он кричал. Кричал для него одного.       И дьявол, пришедший из подземного огня, им сегодня свидетель.       Ли сжал член Хёнвона, и он закрыл глаза, наконец сорвался, стал несдержанным и слишком громким, даже нашёл в себе силы освободить свои руки и завести их за хосокову шею, прижать его щеку к своей, чтобы услышать, как рвутся его лёгкие, как его низкие стоны сливаются с тихим шелестом листвы и оседают на траву глухим эхом. Хосоку было достаточно нескольких лёгких касаний, чтобы Хёнвон кончил ему в ладонь, широко раскрыв глаза и задержав дыхание. Его дрожь и горячая сперма на коже сработали, как катализатор, и Хосок узнал, что значит впервые вылететь в открытый космос.       На пути к дому Хёнвона оба ехали в задумчивом молчании. Хосок не признался, что впервые за долгое время стальная глазурь треснула.       Хёнвон не признался, что это был его первый раз.       Хосок смог бы проломить ему шею: он в его руках — тростинка, что ничего не весит (зато стоит слишком многого). Вместо этого Ли даёт себе месяц на то, чтобы взять своё, осушить до дна и, нащупав ещё одно, одним лишь лёгким толчком пробить, чтобы рассыпалось у самых ног на мелкие куски, чтобы до самых мелких частиц распалось.       Признание самому себе даётся титаническим трудом. Он неожиданно млеет от невинных поцелуев в висок. Слушает даже самую нелепую его болтовню и проникается очарованием. Позволяет засыпать в своей постели. Срывает переговоры, потому что стрелки часов будто застыли на месте, а потребность увидеть растёт в геометрической прогрессии. Голова забита только Хёнвоном и всякая мысль, с чего бы она не началась, всегда сводится к нему. Хосок вдруг понимает, что Хёнвон становится его слабым местом и занимает всё его время. Это прекрасно. Это почти (или уже?) любовь. Но Хосок боится. Впервые в жизни боится чего-то так сильно, что вдруг решает: он должен побороть этот вирус, чтобы никогда больше не собирать себя по частям.       Должен. Любой ценой.       Хёнвон действительно сдаётся, но гораздо позже, чем рассчитывал Хосок: Че навсегда хлопает дверью, когда слёз в нём совсем не осталось, но Ли уже сросся с ним всей кровью.       Он поломал и себя, и его.       Снова долгая реабилитация, но на этот раз длиной почти в семь лет. Снова чужие тела нескончаемой чередой плавились в его постели. Без обещаний встретиться вновь. Без поцелуев в губы. Секс с открытыми глазами, потому что стоит только на мгновение прикрыть веки — Хёнвон здесь. Хосок готов поклясться, что почти физически ощущал его присутствие. Люди в его тревожных снах смотрели не своими глазами, а глазами Хёнвона. Этот самый последний, отчаянный взгляд, обращённый куда-то глубже.       Секс с широко открытыми глазами… Сука. Ничем это не усмирить. И перекрыть тоже нечем.       Семь лет.       Семь лет понадобилось Хосоку, чтобы смириться с тем, что Хёнвон всегда будет жить в нём, скольких бы цветущих юношей он не перебрал, сколько бы алкоголя в себя не влил, сколько бы снега со стеклянных столов и упругих задниц не снюхал. Всё едино.       Хосок с ужасом оглядывается назад, потом смотрит вперёд. Там — горькое прошлое, здесь — поломанное настоящее, дальше — пусто.       На одном из приёмов он из всей огромной толпы различает знакомый силуэт, и сердце заходится под рёбрами. Заходится не от радости, не от волнения.       От душной, нечеловеческой тоски. Хосоку жаль. И нестерпимо больно.       Рядом с Хёнвоном — Чжухон, и его глаза, полные самого неподдельного обожания, выдают его с головой. Хосок и сам, быть может, когда-то так выглядел. Как дурак. Но чертовски счастливый дурак. И снова волна сожалений и злости, когда Чжухон обнимает его всё такие же хрупкие плечи.       Хёнвон уже давно ему не принадлежит.       Они сталкиваются снаружи под высокими дорическими колоннами, когда Хосок идёт закурить, а Хёнвон возвращается внутрь. Долгий контакт, бьющий по всем местам, где уже болит. Молча смотрят друг на друга, не в силах проронить ни слова. Глаза Хёнвона вмиг наполняются слезами, но он быстро смахивает их указательным пальцем. Хосок замечает, как он повзрослел. Сейчас ему двадцать восемь и он по-прежнему невероятно красив. Только в зрачках все звёзды потухли.       Хосоку хочется обнять. Хочется прижать к себе так сильно, чтобы кости сломались, чтобы вся земля затрещала по швам, чтобы планеты в одну линию ради них двоих выстроились. Хосок спускается на одну ступень, чтобы поравняться. Хёнвон поднимается на две, чтобы сохранить остатки самообладания и не закричать.       — Я счастлив с другим. — Хосок не верит этому тихому, робкому шёпоту. Как и Хёнвон себе не верит, но принуждает себя, внушает, что так лучше. — И ты стань счастливым, Ли Хосок.       У Хёнвона всё те же розовые волосы, только оттенок бледнее. Та же изящная фигура. Глубокий вырез на спине, уходящий к пояснице. Тонкая жемчужная нить, прокладывающая свой путь ровно по позвонку, идеально контрастирует с золотистой кожей, будто покрытой тончайшим слоем фарфора подходящего оттенка. Хосок не пожалел о том, что проводил его взглядом до самого входа. Он запоминал, впитывал, на изношенные карты памяти записывал, чтобы после вспоминать. Вспоминать.       Вспоминать.       Хосок не пожалел о том, что проводил Че Хёнвона взглядом до самого входа, потому что эта случайная встреча оказалась последней.