Наш герой, наш защитник...

Одурманенный, ты, блядь, еблан последний, Ведь ты был глух к несомой мною хуете. И вот он тот твой самый краткий жребий — От табуретки ножка в ссаном животе. © Туманное Говно

Мощь их души, позволяет ей (душе) существовать вне человеческого тела даже после смерти. Если монстр победит человека, он может взять его ДУШУ. И монстр с такой душой… ужасный зверь с невероятной силой. В поместье «Высокий шпиль» царила тишина — был поздний вечер долгого и хлопотливого дня, и обитатели поместья в большинстве своём посапывали в кроватях. Не спалось лишь хозяину дома, который коротал вечер в гостиной с бутылкой пряного вина в руке. Негромко потрескивающий очаг отбрасывал пляшущие тени на изрезанное шрамами лицо немолодого мужчины, правую щёку которого украшала татуировка в виде неровной оплывающей спирали. Пламя выхватывало из тени полы добротного кафтана, прикрывающие ноги до голенищ меховых сапог из шкуры саблезуба. Сидя в кресле, мужчина время от времени поднимал руку к свежевыбритой макушке и принимался яростно чесаться. Воздух гостиной прорезала искусственная трель «Рагнара Рыжего», и на столе рядом с человеком замерцал прямоугольник света. Протянув руку, человек взял гудящую и мерцающую пластину чуть больше своей ладони, мазнул по ней пальцем и приложил к уху. — Реморан слушает, — произнес он негромким баритоном. — Здравствуй, — забасила пластина. — Это Азгор. Прости, я тебя не разбудил? — Нисколько, Ваше Козличество, — голос Реморана повеселел. — Я не спал сейчас. Проклятая чесотка слишком увлекательное занятие, но беспокойное, не хотел будить жену. — Может быть… воспользуешься чем-нибудь увлажняющим? — после недолгого молчания поинтересовался Азгор. — Слишком увлекательно, говорю же. Что, собственно, тебе понадобилось? Молчание затягивалось. Человек слышал сопение своего собеседника и представлял, как Его Козличество прижимает огромной белой лапой к своей пышной золотой гриве такую же мерцающую пластину. Их голоса несутся над миром мощью техномагии, без задержек и прерываний, разбивая стены разлуки. Уже только ради этого стоило впускать их в свой мир… — Мне нужен совет, Ферг, — прервал его мысли Азгор. — Было бы неплохо, если бы ты пришёл ко мне, но если тебе неудобно… — Тут речь не о моём неудобстве, а об обстановке при дворе. Вряд ли королевскому учёному понравится, что ты слишком часто обращаешься ко мне. — Ферг скрипнул зубами от нахлынувшей неприязни, которая вспыхивала у него каждый раз, когда речь заходила о королевском учёном — и, тем паче, когда его низкая костяная фигура появлялась в поле зрения Ферга. Сказать по правде, для их взаимной неприязни не было причины, очевидной для стороннего наблюдателя. Разве что из-за видовой принадлежности учёного — поклоняясь Меридии, Ферг закономерно недолюбливал нежить… — Да, я понимаю. Санс слишком… близок к моей жене, и мне тоже не хочется, чтобы он лишний раз вещал ей о моих промахах… Мы можем обсудить это у тебя? — Конечно, — не раздумывая, согласился Ферг. — Приходи хоть сейчас. — Ох… А я уже… Полторы секунды спустя Ферг уже стоял у двери, с негромкой бранью впуская своего непосредственного и очень большого гостя. Азгор кутался в длинный балахон, который с натяжкой мог бы служить ему для маскировки, если бы не пробившие капюшон белые рога. Ферг едва сдерживался, чтобы не рухнуть на пол от смеха, глядя, как Его Козличество пытается решить эту проблему. — Ладно, хватит, — отдышавшись, сказал он и достал нож. — Не дёргайся, ты мне сейчас весь дом перебудишь. — В любое другое время его бы это не смутило, детям Азгор нравился, да и жена не возражала против присутствия огромного козлоподобного монстра за ужином (тем более, что в таких случаях Ферг обычно готовил сам). Но, похоже, сегодня лишние уши будут некстати… Азгор покорно наклонился к человеку, позволяя ему аккуратно освободить свою голову из балахона. Затрещала ткань, и на Ферга с немного виноватой улыбкой уставилась благообразная козья морда. — Пожалуйста, прости за это, — как можно тише пробасил Азгор, выпрямляясь обратно во весь рост, кончик его бороды был как раз на уровне глаз Ферга. — Мне правда больше не к кому пойти… — Располагайся у очага, — прервал его человек, жестом приглашая последовать его совету. — Передохни малость, потом разберёмся с твоей проблемой. Азгор благодарно улыбнулся и мягко потопал к очагу. Отказавшись от предложения выпить, он погрузился в одно из кресел и уставился на огонь с некоторым недоумением. Ферг вернулся в своё кресло и взял в руку бутыль с вином. Он чувствовал, что Азгор сомневается в своём решении поведать ему свои насущные горести. Конечно, вино запросто бы развязало ему язык, но насильно заставлять короля монстров пить человек не собирался. Хотя до сих пор Довакин был надёжным советчиком для короля, его не удивляло такое осторожное отношение. Слишком резкие и неприятные истины он озвучивал, слишком разнились его слова с иллюзиями придворного сброда. И ещё больше разрасталась их неприязнь к нему от того, насколько точно сбывались его мрачные предсказания. Да, они получили, что хотели. Свободу, надежду на ещё более светлое будущее, звёзды над головой — настоящие, а не импровизация из светящихся кристаллов на сводах Подземья. Не ангел, но герой, что уже не единожды спасал мир, пришёл и к ним. Довакин, пожиратель драконьих душ, воплощение демиурга-обманщика, закованный в свистящую паром броню и вооружённый тарахтящим цепным пиломечом. В роли врага существования монстров он смотрелся куда лучше, чем напуганный исцарапанный ребёнок в полосатой кофте. И он их спас… почти. Поверхность не приняла монстров с распростёртыми объятьями. Не то, что бы на них кто-то целенаправленно охотился, но этот мир недаром звался Ареной — и здесь не давали поблажек даже самым «милосердным и любящим». Бандиты, маргинальные колдуны, шайки вампиров и даэдропоклонников, дикие твари и нежить всех мастей — для хрупких монстров смертельным риском был каждый шаг за пределы их пока что безопасного убежища. Но и убежище — большой живописный остров, связанный порталами с другими безопасными местами мира — не подходил в перспективе для постоянной жизни. Слишком маленький. Слишком замкнутый. Слишком похож на Подземье… — Что? — донеслось до него, и Ферг сообразил, что произнёс последнюю фразу вслух. Знал бы, что будет такой разговор — обошёлся бы сегодня без вина… — Просто привычка, — сказал он, поставив бутылку на пол и делая Азгору успокаивающий жест. — Когда в одиночку носишься, где ни попадя, рано или поздно начнёшь озвучивать мысли вслух. — Ох… И почему тогда ты путешествуешь в одиночку? — Иногда надоедает ждать, пока компаньоны тебя догонят. А ждать приходится часто… Боги, иногда мне кажется, что я — нечто уникальное. — Довакин усмехнулся. — Нечто, способное перепрыгивать препятствия, а не обходить каждый встречный пень по полчаса. Азгор понимающе кивнул — он вообще, как убедился в своё время Ферг, хорошо его понимал. Возможно, потому что сам находился на грани того, чтобы отдаться течению своей силы и разить словом и трезубцем без раздумий и жалости, а, возможно, потому что мечтал об этом, но был слишком мягок для того, чтобы следовать за своей мечтой. Ферг не знал, да и не интересовался, оставляя Азгору право жить по-своему — пока тот не встанет на пути его меча… — Почему, Ферг? — спросил Азгор. Отблески пламени играли на его бороде, и она переливалась волнами, как пшеничное поле под ветром. — Где мы ошиблись? Где ошибся я? (Ферг промолчал) Вместо того, чтобы радоваться обретенной свободе, монстры вжимаются обратно в землю. Вместо того, чтобы любоваться звёздами, они утыкаются в гаджеты. МонстрНет переполнен, но на улицах ни души… — Такова цена продолжения, — вздохнул Довакин. — Быть может, они на самом деле и не хотели никогда свободы — или просто оказались не в силах принять её такой, какой она оказалась. Или только твои дети способны это понять? Хотя, вероятно, так оно и есть — монстры, как я заметил, далеки от размышлений. Не нужно много размышлять, забившись в нору и поджидая заблудшего человека, чтобы наброситься на него. Разве что, в отличие от фалмеров, вы при этом оправдываетесь. — Мы больше не в Подземье, Ферг. Монстры не нападают на людей. — Ловлю тебя на слове, здоровяк. Но ты прав, мы не в Подземье. Монстры могли бы зажить по-новому, любая другая раса могла бы попробовать, мой мир знает подобные примеры. Хотя, это небыстрое дело, возможно, мы ожидаем слишком много и слишком рано? — Я боюсь, дело в другом. — Азгор покачал головой. — Этот мир — не наша Поверхность, не тот мир, из которого нас изгнали. Эта затея с продолжением была ошибкой. Нужно было оставить всё, как есть. — Кажется, дети и королевский учёный так не думают, — спустя некоторое время процедил Ферг, в душе которого начал разгораться тяжёлый едкий гнев. — Интересно вот только, почему? Быть может, потому, что они единственные среди вас, кто смог запомнить, почему это затевалось изначально? Ты, похоже, точно не помнишь, ну так позволь, я освежу твою монстрячью память. Началось всё с того, что ваш мир ничегошеньки не мог предложить Кукловоду за пределами вашего крошечного Подземья. Твой сын рассказывал тебе, чем он занимался, будучи мающимся от безделья цветком, я знаю, знаю, что вы ужаснулись, но простили его. Кукловод — это нечто другое. Он вне нашего мира, в сравнении с нами он могущественен, как бог, и капризнее Даэдра. Ваш ограниченный мир пришелся ему по вкусу, и он прилежно привел вас к счастливому концу. Но существо такого уровня не терпит попыток его ограничить. Ему, как и Азриэлю, в своё время стало любопытно — и он начал выворачивать ваш мир вдоль и поперек. Он не стал бы этого делать, если бы для него ваша история не закончилась на выходе из Барьера. Моя вот не закончилась со смертью Алдуина, и ещё, сдается мне, закончится ой как нескоро. — О, а ты уверен? Может быть, ты тоже не в первый раз произносишь эти слова? Может быть, твой Кукловод уже делал тебе перезапуск? Да не делал, не делал, угомони волнение… — Это что… — испуганно вскочил Азгор. — Это… это был… — Да, — спокойно сказал Довакин, наклоняясь к очагу и подбрасывая в огонь пару поленьев. — Он изредка бормочет что-то сверху. Это на многих производило впечатление… И даже на Санса, я думаю. Мой мир давал уйму возможностей для продолжения вашей истории, понятно, почему Кукловод охотно согласился на это. Поверь, здесь вы в гораздо большей безопасности, чем в Подземье. К вам просто так не подобраться, а на крайний случай у вас есть подобие стражи. — Мне казалось, ты не слишком высокого мнения о способностях Папайруса. — Что значит «казалось»?! Так и было! — Ферг нахмурился, раздумывая, не слишком ли он повысил голос. Решив, что не слишком, он продолжил. — Конечно, Папайрусу по многим параметрам далеко даже до рядового стражника в любом из городов Тамриэля, но у него есть неоспоримое преимущество. С его магией нет необходимости умело орудовать мечом, а что касается остального — я сделал всё, чтобы развить его потенциал. Этого хватит, чтобы защитить вас до моего прибытия. — Это хорошо, — уныло произнес Азгор, — но кто защитит монстров вне города? — А кто защищает простых жителей Скайрима? — резонно поинтересовался Довакин. — Кто защищает фермеров от набега бандитов? Кто защищает коробейников Предела от атаки Изгоев? Кто защитит детей в лесу от встречи со стаей волков или морозным пауком? Я излазил весь Скайрим. Я видел человеческие останки, с которых только-только содрали плоть, окровавленные черепа и кости. Я видел трупы в ямах, на столах, в клетках, видел иссушенные тела детей в паутине в глубине пещер — и, поверь, в Скайриме живётся куда легче, чем в, скажем, Валенвуде, где вампир может убить ребенка и занять его место, годами питаясь остальными членами семьи. Этот мир — Арена, и выжить в нём непросто. И у меня нет причин думать, что Поверхность, с которой вас изгнали, была более светлым местом. — Я понимаю, Ферг. Но не все монстры готовы это осознать. Они ждут решений от своего короля, от меня, а я… я устал, Ферг. Я понимаю, что не вправе бросать их сейчас, но я устал. Я хочу сделать всё, чтобы мой народ наконец обрёл счастье, но я не могу заставить их делать то, что для этого нужно. Никогда не мог. — А ты и не утруждайся. Воспринимай это, как стихийное бедствие. Всё, что ты мог — ты уже сделал, и не твоя беда, что твои подданные недостаточно разумны, чтобы осознать то, как ты о них заботишься. Главное, что они в безопасности. Это лучшее, на что они могут сейчас рассчитывать, пока не выйдут из этой стагнации. Азгор расстроенно кивнул. Ферг хотел сказать что-то ещё, но вдруг насторожился. — Что это? Наверху хлопнула дверь, дробно застучали шаги, и в комнату ввалился капитан Алдис. Его черная борода растрепалась, а выкаченные глаза, казалось, не видели ничего вокруг. — Довакин! — рявкнул он. — Морфал горит! Через несколько секунд лицо Ферга скрылось под шлемом брони, в мгновение ока извлеченной из инвентаря. Вылетев из дома, он одним прыжком очутился на крепостной стене Солитьюда. Растерянный Азгор всё ещё стоял рядом с креслом — настолько быстро все произошло.

***

Далёкие отблески пламени отбрасывали зловещие тени на стены, окрашивая в медь растерянные, испуганные, разгневанные лица легионеров и забрала шлемов городской стражи. Почти все защитники города высыпали на стены, и это был непорядок, поэтому Алдис погнал лишних наблюдателей обратно на посты. Довакин встал рядом, синие линзы его шлема зловеще блестели. — Это нападение, — пророкотал он из-под шлема. Алдис подавил желание спросить, уверен ли он — Ферг застал Великую войну и разбирался в таких вещах. — Бандиты? Дракон? — Капитан помедлил, прежде чем высказать самое ужасное, что могло прийти ему на ум. — Снова даэдра? — Это не важно, — отрезал Ферг. Он взобрался на зубец стены и оценивающе посмотрел вниз, в непроницаемую черноту вод реки Карт. — Предупредите Драконий Мост, пусть готовятся к эвакуации. Сообщите капитанам кораблей, чтобы были готовы отплывать в открытое море. Разбудите ярла Элисиф, пусть распорядится насчёт остального. Генерал Тулий… — Здесь, легат. Ферг обернулся и взглянул на седого имперца с патрицианскими чертами, облаченного в окованную золотом «lorica mucsculata», подбитую багровой тканью. Генерал Туллий, гневно прищурившись, взирал на зарево, его орлиный профиль напоминал бронзовую статую. — Я пойду один, генерал, — произнёс Довакин. — Немедленно. — Именно. — Туллий перевел взгляд на него. — Кто бы это ни был, он посягнул на жизнь граждан Империи. Заставьте его заплатить за это сполна, легат. Это приказ. — Да, генерал. — Улыбнувшись, Довакин шагнул вперёд и пропал за краем стены. Через несколько секунд раздался глухой всплеск, и вскоре у другого берега из воды показалась поблескивающая золотом фигурка, с ошеломительной скоростью помчавшаяся прямо к горящему городу. — Боги, смилуйтесь над теми несчастными, что встанут у него на пути, — пробормотал Туллий, ободряющие крики стражи заглушили его слова.

***

Погрузившись в воду и подняв облако ила, Ферг зашагал по речному дну, ориентируясь по встроенному в шлем компасу. Прорезаемая вода с журчанием струилась вокруг него, заглушая ограниченное шлемом дыхание. Спустя несколько секунд, его голова оказалась над водой, и взгляду предстал поросший жухлой травой и кривыми деревьями болотистый берег владения Хьялмарк. Ферг обнажил свой верный двемерский пиломеч, отозвавшийся голодным тарахтением, и побежал по компасу, перепрыгивая через скалы и поваленные деревья, ныряя в омуты, игнорируя агрессивную живность и нескольких тщеславных бандитов, решивших, что он — достойная жертва. Их крики остались позади, а впереди, в клубящемся тумане, перемешанной с дымом, разгоралось алое зарево. Он чуть не споткнулся об какую-то корягу, затем развернулся и внимательно её осмотрел. Коряга была обгоревшей, цвета пережареной оленьей отбивной и в вытянутой вверх ветке сжимала почерневший от копоти стальной кинжал. Резко распрямившись, Довакин огляделся и невдалеке обнаружил ещё одну корягу поменьше. Рядом с ней обнаружилась тлеющая тряпичная кукла. В Морфале было не так уж много детей и при мысли о том, кем могло быть это обугленное тельце, Ферг заскрипел зубами. — ЛАС-ЙА-НИР! — прошептал он. Мир вокруг него на миг потемнел и вновь вернулся, дополненный розоватыми облачками ауры жизни и её подобий. В городе перед ним, за пеленой дыма и треском горящего дерева домов двигались чьи-то гигантские силуэты — нечто таких размеров, что взрослый мамонт рядом с этим показался бы молодым кабанчиком. И один из них направился к нему. Когда оно показалось из-за пелены дыма, Ферг чуть не выпустил из рук меч. — Вот те на, — произнес он сдавленно. Огромный прямоходящий таракан с искажённой яростью личиной уставился на него и взревел так, что вокруг поднялась небольшая метель: — ПОДЧИНИСЬ СВЕРХРАЗУМУ!

***

Рев чудовища вывел Ферга из ступора. Более того — он вывел его из себя. Окончательно. Нечеловеческий Рагнар нечеловечески быстро обрушил на отвратительную тварь нечеловеческие удары нечеловеческой силы. Ферг бросился вперёд, сжав рукоять сердито жужжащего меча обеими руками в подобии стойки для блокирования. Подскочив к твари, он развернулся и полоснул взвывшим мечом по хитину опорной лапы. Блестящая лента зубьев с треском вгрызлась в жучиную плоть, выплевывая её белесые, осыпающиеся прахом ошмётки. Сработали зачарования оружия, и тварь охватило пламя и змеящиеся искры электрического разряда. Монстр — о, теперь Довакин не сомневался в том, кто его противник — пронзительно заверещал, и в следующий миг человека сбило с ног облаком яростно гудящих насекомых. Опрокинутый навзничь, он будто оказался под весом скалы — визор был залеплен сотней жучиных тел, копошившихся на его броне, стремившихся проникнуть внутрь, впиться в его плоть. — Становится всё интереснее, — пробормотал Довакин и мысленно воспроизвёл формулу Огненного плаща. Эффект был потрясающий. Волна магического пламени накрыла скопившуюся на нём массу насекомых, и их панцири, не выдержав давления вскипевшего содержимого, лопнули почти одновременно в какофонии треска. Покачиваясь, Ферг поднялся на ноги. Вместо меча в его руках покоился тяжёлый боевой молот, мерцающий от зачарования. Прежде, чем монстр смог осилить тот факт, что его атака провалилась, Ферг оказался рядом с ним, и его молот с тошнотворным треском, один за другим, расколол коленные сочленения противника. С воем боли и ужаса охваченный лиловым пламенем монстр завалился навзничь, затрепыхавшись, бестолково размахивая оставшимися у него конечностями, взрывая снег и ломая деревья вокруг себя. Над ним мелькнула золотистая тень, и Ферг в прыжке опустился на брюшной панцирь монстра. Подойдя к лицевой маске, на которой остался лишь животный ужас, он перехватил молот ударной частью вниз и поднял его на глазами замершей твари. — Аз есмь Бич Божий, ваш судия и палач, — пророкотал он, опуская молот сквозь лицо монстра. Оружие с хрустом проломило панцирь, глухо ударив в мерзлую землю, вокруг него взвились фонтаны белесого ихора, на лету рассыпающиеся в летучий сухой прах. Выдернув оружие из осыпающейся туши, Довакин спрыгнул в снег. Линзы его шлема обратились в сторону пылающего города, где бродили другие гигантские твари. Кроме них в городе не было никого живого. Он опоздал. Уже никого нельзя было спасти. Но ещё можно было отомстить. — Любовь. Надежда. Сострадание, — прорычал он. Отложив молот и вскинув руки, он принялся накладывать на себя все известные ему защитные и усиливающие чары. В довершение этого, он призвал двух даэдрических воинов-аврорианцев — слуг своей госпожи Меридии, высоких, золотых, сжимающих в руках копья с сияющими под их клинками маленькими солнцами. — Невиновные требуют отмщения. — Чары окутали Ферга коконом света, настолько пронзительного, что даже у слуг богини-звезды разболелись глаза. — Нечестивые твари поглотили их души, лишив несчастных смертного покоя. Так не должно быть. И мы восстановим должный порядок. Во славу Меридии! Аврорианцы отсалютовали копьями и двинулись к нему. Довакин вновь обернулся к городу. — Долго же я этого ждал, — прошептал он.

***

Морфалу не везло уже давно. Сначала возле него поселился древний вампир, вознамерившийся обратить местных жителей в свою стаю — и ему почти удалось, пока что-то не пошло наперекосяк, и его голова не покатилась на каменный пол логова от удара завывающего пиломеча Довакина. Не прошло и пары лет — и прямо перед домом ярла выросла пылающая арка врат Обливиона, из которой хлынули инфернальные даэдрические полчища — надо ли говорить, что Довакин оказался тут как тут? А драконы, казалось, слетались в Морфал со всего остального Скайрима — разумеется, в итоге осыпаясь грудой чешуи и костей к ногам впитавшего их души Довакина. Но эта ночь, без сомнения, была худшей в истории города, что прежде знали, как Морфал. Довакин знал это. Знал, что однажды это случится. И был готов. Он вышел на мост мимо лесопилки, в ореоле ослепительного золотого света, сапоги его брони скрежетали на камнях от тяжести шага. Он шёл, и в такт его шагам покачивались навершие молота, припорошенное остатками убитого монстра, а позади золотыми призраками двигались аврорианцы, выставив перед собой сияющие копья. Они вершили святое возмездие, и навстречу им, отражаясь в воде среди домов, вставали огромные силуэты чудищ, которых им предстояло сразить. — Гори, детка! ГОРИ! В мечущихся отблесках огня, рвущегося из оскаленных пастей домов, показалась башня с охваченной пламенем вершиной. Впечатление рассеялось вмиг, когда башня двинулась вперёд, сотрясая прыжками землю. С её вершины сорвался пылающий хлыст и прошел сквозь дико закричавшего правого аврорианца, сраженный даэдра развоплотился грудой искореженных оплавленных доспехов Левый поднял копьё, и в монстра устремились искрящиеся золотые стрелы. — Достаточно горяч для тебя? — взревела тварь, не обратив внимания на стрелы, вонзившиеся в нечто, вроде витков гигантского каната, который заменял ей плоть. Пламенеющая вершина склонилась вниз, явив острозубый пышущий жаром оскал. Довакина душила ярость. Эта тварь со своими дружками спалила город вместе с его жителями, наглоталась их душ, а теперь ещё и насмехалась над ним — над воином, который голыми руками ослепил Пожирателя Мира! Должно быть, они всё ещё не понимали, чей гнев вызвали — что ж, Довакин с радостью их просветит. — Притухни, мерзость, — прорычал Ферг, отведя молот и перейдя в тяжёлый носорожий галоп. Усиленный мощью двемерского экзоскелета, он прыгнул, оказавшись на одном уровне с ухмылкой монстра — и, взревел, обрушивая на неё боковой удар, дробя потрескивающие от жара угли зубов. Посыпались искры, вопль боли накатил волной пламени, отбросив Довакина, тот с лязгом и звоном приземлился в зашипевший сугроб. От удара чуть не прикусил язык, в спине что-то хрустнуло. «Старею, — мрачно подумал он. — Это не шикарно». Поднялся, опираясь на молот, встал напротив беснующегося от ярости и боли монстра. За его спиной маячили двое других — колышущаяся гора слизи и усеянный ледяными шипами великан, на лице которого сквозь маску ярости проскальзывало нечто иное. Сомнение? Страх? Это не имело значения. Но за ними — ещё с десяток разномастных силуэтов… — Многовато, — произнес Ферг, повернувшись к оставшемуся аврорианца. Тот не ответил — его накрыло гигантской лапой беснующегося монстра-факела. Довакин остался один. — Как обычно, — резюмировал он, а затем вскинул над головой молот и, заорав боевой клич эверморских Рыцарей Грифона, бросился в атаку. Ферг всё равно не любил делиться весельем. Молот с треском врезался в плоть твари, переломив её надвое. Довакин перехватил молот и саданул по склонившейся к нему пылающей макушке, наслаждаясь каждой вспышкой боли монстра, что выплескивалась из его расколовшейся маски ярости. Ударил снова, уже корпусом, сталкивая монстра в воду. Из поднявшегося облака пара раздался предсмертный рев. Кусок льда величиной с курицу врезался в него, опрокидывая навзничь, молот вывалился из занемевших рук. Довакин только успел приподняться, чтобы увидеть несущиеся в него ледяные глыбы, шары мерцающей слизи и прочие творения магии монстров — отчаянная попытка его остановить. — ВУЛЬД! Крик унёс его вперёд, за секунду до того, как земля позади него взлетела вверх под градом магических снарядов. Он наконец поднялся на ноги, и в его руке оказался завывающий пиломеч. Ферг всё равно не любил молоты. Монстры взревели — скорее, от страха, чем от ярости — и беспорядочной гурьбой бросились к нему. Пригнувшись, Довакин приподнял меч к глазам, будто любуясь блеском вылетающей из-под кожуха ленты зубьев. Оружие сердито тарахтело — казалось, ему не терпелось вгрызться в плоть врага, и его нетерпение, как обычно, передалось хозяину. Он бросился вперёд. Первый монстр, приблизившийся к нему, был горой бугрящейся плоти, изменившей его до неузнаваемости. Пиломеч вылетел вперёд, взвыл, войдя в плоть, погружаясь все глубже, выплевывая белесое крошево. Туша монстра конвульсивно содрогнулась, её охватило пламя от сработавшего зачарования. Ферг вырвал меч, выбросив облако праха, ударил снова, наискось, с оттяжкой, вырвав кусок плоти размером с теленка и, как гарпуном, ударил в открывшуюся дыру. Воздух прорезал низкий нутряной вой, и руки Довакина погрузились в гору летучего праха, которая только что была монстром. Краем глаза он заметил движение. Развернулся. Монстры пятились, ярость на ил лицах растворилась в ужасе. Довакин осклабился. Одной из причин, по которой он предпочитал пользоваться именно пиломечом, была ужасающая зрелищность его ударов. Даже отпетые бандиты и видавшие всякое за свою вечную жизнь воины дремора с воплями спасались бегством при виде того, во что превращались их товарищи от ударов воющих зубьев. Монстры, даже напитавшись человеческими душами и спалив целый город, остались монстрами. Нерешительными. Безвольными. Трусливыми. Но недостаточно умными, чтобы вовремя сбежать. Это решило их участь. Ферг закричал. От горя, что наконец пробилось наружу — в Морфале хватало дорогих ему людей, и осознание потери ударило его сильнее магии монстров. От гнева, который разгорелся лишь сильнее при виде растерявшихся боевой пыл монстров. И от наполнявшего его, вскормленного горем и гневом, неприкрытого торжества — ибо случилось то, что он ждал с тех самых пор, как рухнул Барьер, и монстры вышли на Поверхность. Он знал, что это неизбежно. Знал, что будут жертвы, что, возможно, он даже кого-то потеряет. Знал, что ребенок тяжело примет случившееся, а Санс будет попрекать его этим всю оставшуюся жизнь. Всё это было неважно. Всё это не имело значения. Его ожидание было лишь отсрочкой того, что он не смог сделать в Подземье. Он дождался. Он оказался прав. Ферг ревел, и этот рев был его песней триумфа. Он ревел, и в унисон ему визжал, взлетая и опускаясь, его верный пиломеч. И монстры выли в ужасе и мольбе так, что с деревьев слетал снег. Сама их плоть, казалось, обратилась в слезы, и они оплывали гротескными липкими грудами, как оплавившиеся свечи. — Пощады вам?! — ревел Довакин. — Милосердия хотите, сукины дети?! А вы их пощадили? Вы были милосердны?! — Он с такой яростью рубанул очередного монстра своим мечом, что тот буквально лопнул, окатив его облаком праха. — Жечь детей, рвать их на куски — таково ваше милосердие?! Око за око! Аз воздам! У одного из горевших домов провалилась крыша, взметнув вверх целый сноп искр. Налетевший ветер шевелил барханы странной пыли, толстым слоем усыпавшей снег. Ферг всё равно не любил монстров.

***

Она сломалась. Поддалась напору сил, вырвавшихся из поглощенных человеческих душ. Её плоть растекалась, едва сохраняя последнюю принятую форму. Форму, в которой они, монстры, должны были быть непобедимыми. Но они были побеждены. Поглотив душу одного ребёнка, сын их короля стал существом невероятного могущества, и лишь усилия целой деревни людей, напавших на него со всем, что у них было, нанесли ему смертельную рану. Её друзья поглотили гораздо больше — почти столько, сколько нужно монстру, чтобы стать богом. Её друзья, которые осыпались прахом среди горящих домов, пока она, спрятавшись неподалеку, чувствовала, как ломается её рассудок от их ужасных криков боли и страха. Они ошиблись, и расплата настигла их. Чего стоило всё их могущество, когда появился этот человек! Человек ли? Она уже не могла думать. Она плохо соображала уже давно, большинство её друзей в последнее время соображали ещё хуже. Им хотелось больше, гораздо больше, и они получили больше — даже больше, чем хотели изначально. Заплатив жалкими остатками разума… и своей жизнью. Сила плавила её плоть, жгла изнутри — воля человеческих душ, таких разных, но одинаково непокорных. Они жаждали освободиться, но она забыла, как их освободить, и они дрожали в её плоти, разрывали её — непокорные, самостоятельные. Чужие. Она не поняла, что крики стихли. Не смогла воспринять хруст снега под тяжёлым шагом, приближающийся к её укрытию. Когда перед ней встала сияющая нестерпимым золотым светом фигура, она лишь заскулила и попыталась закрыть глаза тем, что осталось от её ушей. Она могла сражаться, как её друзья, но от ужаса забыла, как. Фигура приблизилась. Наклонилась к ней. Она видела лицо. Видела так близко, что разобрала бы его выражение, если бы ещё могла. Лицо было человеческим, и выражение его было глумливым. Он что-то спросил. Окинул ее взглядом и улыбнулся — гадко, предвкушающе. Она вновь заскулила. Из кружащихся обрывков памяти внезапно выплыло другое лицо — похожее на то, что когда-то было у неё. Она изо всех оставшихся сил вцепилась в этот осколок прошлого — и вспомнила. Сын. На краткий миг её разум вновь собрался воедино. Она вспомнила все. Вспомнила, зачем. И вспомнила, что они натворили, когда всё пошло не так. Увидела, чем они стали. Чем стала она. Она подняла глаза на человека. Он уже не улыбался, смотрел на нее, терпеливо, выжидающе… участливо. Чувствуя, что разум вот-вот вновь покинет её, она вложила всю волю, всю свою решимость в один позыв. В просьбу. Отчаянно изнемогая, почти не надеясь, что человек поймет. Человек понял. В его руке засветилось голубое лезвие кинжала. Боли она не почувствовала.

***

На рассвете в форт Сноухок, в нескольких милях к западу от Морфала, прибыл гонец из Солитьюда. Парень едва стоял на ногах — он выбежал из Мрачного замка почти сразу же после ухода Довакина, и бежал всю ночь, через Драконий Мост, где ненадолго задержался, чтобы передать распоряжения генерала, и дальше, проклиная ночь, холодный ветер и отсутствие прямой дороги в Хьялмарк. Лошади ему не дали. Гарнизон в форте был небольшим, и когда город запылал, они смогли выслать лишь с десяток легионеров, чтобы хотя бы попробовать спасти выживших и увести под защиту крепости. Никто из солдат не вернулся. Оставшиеся закрыли ворота и всю ночь ждали на стенах с луками наготове, слушая доносящиеся из города вопли. Когда гонец принес приказ генерала занять город, это казалось насмешкой… Пока они не услышали, что туда пошёл Довакин. Комендант форта больше не колебался — теперь он был уверен, что вылазка в город не будет самоубийством. Это форт он зачищал бок о бок с Довакином, и ему хорошо запомнилось стремительное золотое пятно, мечущееся от врага к врагу, разделывая их небрежными скользящими ударами, и голос, от которого дрожали стены крепости. Если там был Довакин, им нечего было бояться. День был хмурый, налетавший с гор ветер скрипел ветвями деревьев, морщил зеркала болотной воды. Впереди виднелся клубящийся призрак пожарища, едва заметный на фоне серого неба. Покрытая инеем сухая трава хрустела под сапогами. Солдаты шли осторожно, с оружием наготове, и потому, когда из-за деревьев показался Морфал, они, казалось, должны были быть готовы ко всему. Но не к этому. От города не осталось почти ничего. Только кучи дымящихся углей и оплавленного камня очагов там, где были дома, да плавающие посреди города обломки лодок и причалов. И всё это было усыпано смесью из грязного снега, золы, грязи… и праха. Прах усеивал все вокруг, прах плавал на поверхности воды, прах поднимался вместе с дымом и, кружась, опадал вокруг. И всё. Ни выживших, ни трупов — ничего больше не осталось на этом пепелище на болотах. Им нечего было занимать. Командир отряда поднял руку, готовясь дать сигнал к отходу. И тут они услышали пение. Солдаты замерли. Ветер стих, и стало ясно, что звуки доносятся со стороны городского могильного холма. Это мог быть мародёр, а где один мародёр, там и ещё парочка. А, может, это был кто-то из напавших на город? Так или иначе, выдавать себя, не разобравшись в ситуации, было бы неразумно, и командир это понимал. Жестами он приказал рассредоточиться и обойти холм, чтобы получить возможность застать неприятеля врасплох. Сам он вместе с парой легионеров двинулся по тропе, ведущей напрямую к кладбищу. Шли осторожно, наступая на свободные от снега пятна промерзшей земли. Пение не стихало, и это был хороший знак, значит, их ещё не обнаружили. Поднявшись на середину холма, командир уже мог разобрать голос певца — хорошо поставленный мужской баритон, полный печали и скорби. Поднявшись к самой вершине, он услышал ритмичный шорох земли и, наконец, разобрал слова песни. Это была молитва Аркею. Между нагромождений могильных камней двигалась фигура в отливающем бронзой массивном доспехе. Сквозь скорбный погребальный псалом слышался звон заступа и шорох выбрасываемой промерзшей земли. Довакин работал без спешки, не прекращая молиться и не меняя тона, без видимых усилий погружая инструмент в закаменелую вечную мерзлоту Хьялмарка, постепенно опускаясь в неё сам. Закончив копать, он наклонился, блеснув синевой линз, осторожно поднял с земли небольшой свёрток льняной ткани и бережно опустил его в выкопанную яму. Командир подошёл поближе, огляделся. Пара десятков свежих земляных холмиков вспучивали поверхность холма, каждый был покрыт панцирем из камней. Как раз сейчас Довакин, в несколько движений заступа засыпав могилу, поднял с земли свой боевой молот и направился к ближайшей скале, которая, казалось, попала под ярость одержимого стенобитного орудия. Набрав обломков, он вернулся к свежему холмику мёрзлой земли и начал скурпулезно облицовывать его камнем. Всё это время он не прекращал своей печальной молитвы. Уложив последний камень, Довакин окончил молитву, выпрямился и, развернувшись к солдатам, снял шлем. На его бледном лице легли глубокие тени. Покрасневшие глаза глядели по-стариковски устало. — Я копал всю ночь, — глухо произнес он. — Всю ночь не переставал молиться. В его руках оказалась оплетенная зелёная бутыль. Он сорвал пробку, долго пил, запрокинув голову. По его подбородку скользнула пунцовая капля. — Я собрал их всех, — продолжил он, опустошив бутылку и спрятав её в инвентарь. — Стражников, жителей, то, что осталось от легионеров. Это вы их прислали, верно? — Он подождал немного, но ему никто не ответил. — Я нашёл каждого. И каждого похоронил, как мог. Это всё, что я смог сделать. Он отвернулся. Окружившие его солдаты молчали. — Я никого не смог спасти, — выдавил он. — Никого не смог вернуть. Морфала больше нет. Вы понимаете? — Солдаты молчали. — Ни вернуть, не призвать, ни даже поднять, как живых мертвецов. Их нет. Никого. Нигде. Он поднял глаза к небу — туда, куда уходили одному ему видимые нити. — Даже тебя на это не хватило? — крикнул он. — Или ты просто не хочешь? Его оппоненту нечего было возразить. — Кто это сделал? — нарушил молчание один из солдат. — Как это случилось, Довакин? Довакин метнул в его сторону пылающий взгляд. Резко и зло засмеялся. — Это было стихийное бедствие. Ни капли злого умысла, одна лишь катастрофическая глупость. Тот, кто это сотворил, и в лучшие времена не выказывал признаков особой разумности. Им хватило ума только обосраться от страха, когда я за них взялся, а для этого не нужно быть великим мудрецом. Морфал пал жертвой бездумной стихии. Я сделал выводы, и теперь позабочусь о том, чтобы первый… инцидент остался последним. Так Туллию и передайте. Зарычав, Довакин откупорил новую бутылку вина. Солдаты отступили — они не решались проверить, как поведет себя захмелевший Довакин. К сожалению, их опасения были напрасными. За три года со дня сожжения Хелгена, Ферг Реморан смог напиться лишь однажды. И было это не сегодня.

***

Убийца. Он не знал, кто это бросил. Не был уверен, что это было сказано вслух. Здесь, в убежище монстров, слишком много было тех, кто считал себя вправе дать ему нелестную оценку. Он знал, что никто из них не осмелился бы сделать это в лицо. Кроме, разве что, Андайн. Но Андайн здесь не было. Палач. Они узнали — откуда? Техномагия желтопузой щербатой дряни? Ферг скрипнул зубами. Солидарность мысли? Или её отсутствия? Они знали всё, но молчали. Тогда кто? Кто сейчас шепчет ему обвинения, кто тщится пробить его броню тривиальными эпитетами? Совесть? Смешно. Паранойя? Обхохочешься. Мясник. На его поясе поблескивал зубьями пиломеч. Краем глаза Ферг видел взгляды, какими награждали его оружие. В них стоял ужас. Он медленно облизнулся, вызвав из памяти бьющий фонтан праха из жуткой рваной раны на боку монстра. Мысленно заменил белое красным и улыбнулся — вышло красиво. Изверг. Он шёл к дворцу Азгора, по улицам заброшенного некогда города, который теперь населяли монстры. Город был затерян на просторах мира, и обычным путем попасть в него можно было лишь по морю. Он изменил это, пусть и не в одиночку. Он привёл их сюда. Он, разрази их Молаг Бал, разрушил Барьер и вывел их на Поверхность. И он теперь слушал их благодарность. Чудовище.

***

Он вошёл во дворец, нагло звеня каблуками о плиты тронного зала. Король, его семья и свита уже были там. Ферг поискал глазами Фриск, но ребенка нигде не было. Зато был Санс. Скелет стоял особняком, как обычно, сунув костяные ладони в карманы синей куртки, которую иногда менял на белый балахон ученого. Они встретились взглядами, и Ферг почувствовал, как раздражение внутри начинает сжигать его. Если бы скелет сейчас сказал ему хоть слово… Но Санс ничего не сказал. Он прикрыл глаза и, похоже, задремал. Фыркнув, Ферг демонстративно отвернулся. Сейчас у него были дела поважнее, чем выяснять отношения со скелетом. На него обращали внимание, он чувствовал омывающие его волны опасений и неприязни. От столпившихся возле королевской семьи могучей кучки придворных веяло, как обычно, неприкрыто враждебностью. Столь же многочисленная, сколь и бесполезная придворная шелупонь, выползшая невесть откуда после снятия Барьера и тут же заполнившая придворный вакуум. Ферг относился к ним с лёгким пренебрежением — он был бретонцем, сыном Хай Рока, а любой бретонец, независимо от происхождения, постигает умение ориентироваться в дворцовых интригах с пелёнок. Лишь одно существо при дворе он почитал достойным своей ненависти. Все остальные были дешёвой декорацией. Теперь это уже не имело значения. Перемены уже начались, и Довакин был их глашатаем. Он слегка поклонился Азгору, чуть ниже — королеве. И начал говорить. Как он и ожидал, его прервали вопли негодования. Он продолжил, не повышая голоса, пользуясь тем, что возмущение монстров заглушает его слова. Он не собирался повторять дважды, и если они не хотят слушать — пусть пеняют на себя. Им всё равно придется смириться. — Не так давно, готовясь разрушить Барьер, — прогремел он в завершении, — я сказал вам, монстрам «Если кто-то из вас поглотит душу человека, я сделаю то, что не сделал здесь, в Подземелье». Я предупредил. Вы не вняли. Теперь вы повинны перед моим народом. Вы повинны передо мной. Ваша судьба отныне по праву принадлежит мне. Это заставило их замолчать. А вошедшие вслед за этим два десятка воинов в красно-золотых доспехах — покориться. В конце концов, никто не собирался снова отправлять их в Подземье.

***

Само собой, после этого было расследование. Само собой, возглавил его Ферг. Как это часто бывает, расследование оставило больше вопросов, чем ответов. Выходило, что кучка монстров, раздобыв предварительно зачарованного на захват душ оружия, прошла половину провинции от портала к острову до окрестностей Морфала, где им попался караван каджитов — один из известных Фергу, караван пройдохи Ма’драна, торговавшего в своё время с повстанцами и Империей одновременно. С монстрами ему сторговаться не удалось. Поглотив души кошколюдей, некоторые из них двинулись на Морфал и устроили там резню, пока душ не хватило на всех монстров. Когда в Солитьюде подняли тревогу, они уже расправлялись с посланными из Сноухока легионерами. Так это выглядело на первый взгляд. Выглядело, очевидно, так себе, и Ферг не собирался на этом останавливаться. Вопросов было много, больше, чем было озвучено, и он не собирался доверять кому-то кроме себя, искать на них ответы. Рано или поздно, но он докопается до правды. А пока новоиспеченный Дозор Мары позаботится о том, чтобы это не повторялось. К сожалению, Морфал это уже не спасёт.