suicide & resources of self-destruction

Самоубийство – главное напоминание о нашей психологической хрупкости. О том, как сложно нам рассказать об этой хрупкости другим. Оно предупреждает нас о серьезной проблеме: о масштабах психологического давления, о степени нестабильности нашего разума, которые необязательно могут быть решены деньгами. Благодаря причинам суицида, мы узнаем, что есть вещи, без которых нам не выжить. Рожденные в тюрьме, с бременем на плечах и мыслями, мы могли не дожить и до конца дня, если только определенные возможности не побудили бы нас начать новый день заново ... Стальной, удушливый воздух этого мира лишают нас всего, кроме свободы убийства себя; и эта свобода дает нам силу и гордость для того, чтобы одержать победу над тем, что сокрушает нас. Какой подарок может быть более загадочным, чем наличие способности сделать то, что мы хотим совершить сами с собой, и все же отказываться от этого? Утешение от возможного самоубийства расширяется в бесконечное пространство в этом мире, где мы задыхаемся. Идея уничтожения себя, множество средств для осуществления этого, их легкость и их близость восхищают нас и наполняют нас страхом; ибо нет ничего проще и страшнее, чем действие, которым мы безвозвратно принимаем решение о себе. За одну секунду мы покончили со всеми секундами; Сам Бог не мог сделать так много. Но, словно демоны-хвастуны, мы откладываем наш конец: как мы можем отказаться от проявления нашей свободы, проявления нашей гордости? ... Человек, который никогда не представлял себе свое собственное уничтожение, который не желал прибегнуть к веревке, пуле, яду или морю, - это деградированный раб или червь, ползающий по космическому падалью. Этот мир может отнять у нас все, может запретить нам все, но ни у кого нет силы, способной отнять у нас право истребить себя. Каждый инструмент подразумевает определенный вид суицида, каждая бездна взывает к себе; но все наши инстинкты противостоят действиям. Это противоречие развивает неразрешимый конфликт в уме. Когда мы начинаем размышлять о жизни, открывать в ней бесконечность пустоты, наши инстинкты уже превращаются в проводников и посредников наших действий; они управляют этим полетом нашего вдохновения и гибкости нашей отстраненности. Если бы в момент нашего рождения мы были такими же сознательными, как и в конце подросткового возраста, более чем вероятно, что в возрасте пяти лет самоубийство стало бы обычным явлением или даже вопросом чести. Но мы просыпаемся слишком поздно: против нас время, питаемое исключительно наличием инстинктов, которые могут быть отброшены лишь выводами, к которым ведут наши размышления и наши разочарования. И мы реагируем; тем не менее, осознавая нашу свободу, мы не пользуемся ею, делая этот выбор все более заманчивым. Это заставляет нас терпеть дни и, более того, ночи; мы больше не бедны и не подавлены несчастьями: мы обладаем высшими ресурсами. И даже если мы никогда не используем их, в случае нашего истощения, у нас есть сокровище, о котором, казалось бы, все забыли: может ли быть большее богатство, чем самоуничтожение, которое каждый живой человек несет в себе? Если религии запретили нам умирать от своих рук, не потому ли это, что они увидели, что такие практики служат примером неподчинения, которое унижает как храмы, так и богов. Совет Орлеана считал самоубийство грехом, более тяжким, чем убийство, поскольку убийца всегда может покаяться, быть спасенным, тогда как человек, покончивший с собой, вышел за пределы спасения. Но самоубийство выведено из формулы спасения. Разве ничто не равняется вечности? Одинокому существу не нужно объявлять войну вселенной - он посылает ультиматум самому себе. Он больше не стремится быть вечным, если все это время он был абсолютно собой. Он отвергает несправедливость людей неба и земли так, как он отвергает себя самого. По крайней мере, он достигнет полной свободы, недоступной для человека, который продолжает искать её в будущем .... Ни одна церковь, ни одно гражданское учреждение еще не изобрели ни единого аргумента против самоубийства. Каков может быть ответ человеку, который больше не может терпеть жизнь? Никто не может взять на себя чужое бремя. Какое влияние имеет дискуссия на борьбу с неопровержимым отчаянием и на тысячу неутешительных проявлений? Самоубийство - одна из отличительных черт человека, одно из его открытий; ни одно животное не способно на это, и ангелы почти не догадывались о его существовании; без этого человеческая реальность была бы менее любопытной, менее живописной: нам не хватало бы странной атмосферы и ряда смертоносных возможностей, которые имеют свою эстетическую ценность, привнося в трагедию новые детали и различные развязки. Мудрецы древности, которые предавали себя смерти в доказательство своей зрелости, создали дисциплину самоубийства, которую современные люди не изучали. Обреченные на скучную агонию, мы не являемся ни авторами наших конечностей, ни арбитрами нашего прощания; конец больше не наш конец: нам не хватает превосходства уникальной инициативы, с помощью которой мы можем выкупить безвкусную и бездарную жизнь, нам не хватает возвышенного цинизма, древнего великолепия искусства умирания. Самодовольные трупы, что привыкли к отчаянию, мы все переживаем себя и умираем только для выполнения бесполезных формальностей. Как будто наша жизнь была привязана к себе только для того, чтобы отложить момент, когда мы смогли бы от нее избавиться.