Она открывает глаза

Одни твердят, что сгинет мир в огне, Другие – что во льду; И миру – часто думается мне – Погибнуть надо именно в огне. Но если землю смерть двукратно ждёт, То без труда я ненависть найду И так скажу: пусть всё разрушит лёд; Он, с пламенем в ряду, Отлично подойдёт. (с) Роберт Фрост, перевод — С. Шоргин

      Нам, наверное, не надо было и мечтать о том, что что-то изменится. В конце концов, мы пришли туда, откуда и уходили. Все мы. Особенно я.       За Стеной было спокойно — гораздо спокойнее, если сравнить с тем временем, когда я ещё служил в Дозоре. Никто ведь больше не ждал опасности с севера.       Бран стал королём, Санса получила независимость для Севера, и мы думали, что новое время пришло и всё стало лучше. Но почему после этого должна была настать эпоха расцвета, никто не мог ответить. Просто надеялись зачем-то.       Но Вестерос был и остался Вестеросом. Ни независимый Север, ни Трёхглазый Ворон, или кем бы там ни был Бран, никогда не смогли бы изменить суть людей, живущих здесь.       Не прошло и месяца с коронации, как восстал Дорн. Было бы странно, если бы этого не произошло. Возразить против указа о независимости Севера и потребовать собственной на том самом собрании им помешала уверенность в отказе со стороны новой власти. Вряд ли они ошибались. Сам до сих пор не уверен, что Бран с лёгкостью бы раздавал полученные земли, лишая собственную корону большой доли налогов. Отдать же Север Сансе было вопросом семейной чести: «Север заслужил», как повторяла потом несколько раз сама же Санса. Никто не смел противоречить. Даже я.       И Дорн восстал, за ним восстали Железные острова. Железнорождённые пошли за Ярой и лишили корону армады, против которой обнищавшая после войн казна Брана не смогла выстоять — построить флот, хотя бы равный по силе Железному, было просто не на что. Что тут удивительного.       Санса писала мне о недовольстве Брана. Но я не уверен, что он испытывал хоть каплю чувств. Писала, что был недоволен, хотя предупреждал, что предвидел это.       Как-то всё слишком глупо. Я никогда не отличался выдающимся умом, но даже я понимал, что так не должно быть. Мы думали, что взошли на гору, а на самом деле встали на краю обрыва. И всему виной наши нелогичные действия.       Тирион мог предвидеть и без Ворона в голове, что Дорнийцы и Железнорождённые не смирятся со своей участью. Это даже я предвидел. Но мы предпочли выдохнуть хоть ненадолго.       Зима внезапно отступила, и Бран ждал, что высокие урожаи из Хайгардена помогут короне выручить большую сумму для новой армии. Но неумелое управление Бронна своими землями, постоянное транжирство и невозможность остановиться подвели Простор к убыткам вместо долгожданных доходов. Одно ненастье за другим.       Я не желал возвращаться и вмешиваться. Да и чем помочь. У меня не было ни замков, ни власти, ни армии. Ничего, кроме орды Одичалых, в чей неровный строй я влился, покорившись своей судьбе. Да и теми я не управлял. Я старался держаться как можно дальше от чего угодно, что напоминало органы власти. Я пытался забыть, кто я, забыть её, забыть тот тронный зал.       Но ничего не получалось.       Одни ночи мне снился отец. Нед Старк. Он точил меч и не смотрел на меня. Когда я подходил и протягивал руки, чтобы поприветствовать в объятиях, он вставал и уходил. У двери, красной, как будто измазанной кровью, он останавливался и говорил: «Ты предатель клятвы. Родоубийца и цареубийца. Ты противен мне!»       Я просыпался в поту.       Другие ночи мне снился Рейгар. Мой родной отец. Он стоял ко мне спиной, его одеяние и светлые волосы давали мне понять, кто он такой. Я молчал, как и он. Потом он поворачивался, и ненависть огнём горела в его глазах. «Не для того ты родился на этот свет!» — кричал он мне и замахивался на меня мечом.       Я снова просыпался в поту.       Видеть впервые лицо родного отца только в кошмарах, в которых он пытается меня наказать, — пожалуй, я это заслужил.       Здесь, на настоящем Севере, у меня было много времени, чтобы подумать. Я не изменил своё мнение — поступок Дени по-прежнему был ужасен. Но это была не та Дени, которую я знал и о которой мне рассказывали. Она убивала злых людей, говорил Тирион, и это правда. Но правда Тириона была изуродованной, потому что каждый из нас убивал злых людей во имя собственной справедливости. Дени убивала во имя справедливости всеобщей. И лишь только тогда в Королевской Гавани что-то щёлкнуло внутри неё… и сломалось.       Мне не даёт покоя мысль, что если бы мне дали время, я бы достучался до той Дени, которая явилась мне на троне в Драконьем Камне. Я бы вернул её. Если бы не вызвал раскаяние, то хотя бы убедил в отсутствии необходимости повторять резню. Мы могли бы сбежать на водопады, как она просила. Или в Эссос — туда, где её все любят, а мне ничья любовь не нужна.       И когда я думаю об этом, я спрашиваю себя, смог ли я бы прожить с ней до конца жизни, видя перед собой картины разрушенной столицы? И я отвечаю, что смог бы. Я прощал такое, потому что тьма внутри меня тянется к себе подобному.       Я ждал, что Дени придёт ко мне во сне, как приходили Нед и Рейгар. Но она не появлялась.       Её воплощение оказалось иным.       В последних записках, принесённых воронами из Винтерфелла, Санса упомянула, что Бран уже давно перестал видеть Дрогона. Он не появлялся в Вестеросе, и все успокоились на какое-то время, опрометчиво забыв. Но он сам не забыл о нас.       Первым сгорел несчастный Хайгарден. Вместе с Бронном. Замок горел почти неделю, но пламя не уничтожило город — повторения трагедии Королевской Гавани не произошло. Будто Дрогону зачем-то были нужны живыми люди.       После этого Брану пришёл подарок с Железных островов в виде небольшого сундука… с лицом Арьи внутри. И запиской от Яры, гордо упоминавшей в ней о том, что это привет от Морского трона.       Я бы, наверное, был не в себе, если бы узнал вот так о смерти Арьи. Но в записке Сансы было рассказано про две трагедии и две смерти. И это просто вышибло из меня весь дух.       За Хайгарденом последовал Штормовой Предел. В замке сгорели все лорды, но люди снова остались нетронуты. Дрогон исправлял ошибки своей Матери, словно по завещанию выполняя её наказ.       После сожжения второго замка сундук прислали Сансе — с двумя глазами Брана и одним птичьим глазом. На дне коробки было накарябано, что это от некого Даарио Нахариса, кем бы он ни был.       В своей записке Санса молила меня вернуться: Бран мёртв, Гендри, как наследника Баратеонов, тоже больше нет, во главе Вестероса некому встать, кроме как истинному сыну Рейгара Таргариена. К тому же, она осталась совсем одна, и эти шокирующие события свели её с ума. Ей казалось, что я единственный, кто может сейчас всех спасти.       Но кто бы мог в тот момент спасти меня. От самого себя.       Если к какому-то выводу меня и привели ужасающие смерти кузенов, так это к тому, что ни одного шага южнее я больше не сделаю. Кара шла за нами всеми, и каждый должен был встретить её с достоинством.       Тирион пообещал встать у руля государства, пока не соберут новый Совет. Но в его спешной поездке в родной дом ему не было уготовано возвращение — Утёс Кастерли сгорел вместе с ним.       Ничто не могло остановить Дрогона: ни усовершенствованные скорпионы, построенные по схемам, оставшимся от того Грейджоя, что помогал Серсее, ни какое-либо другое оружие. Дрогон носил броню, и мы с ужасом гадали, кто ему её выковал. Где и из чего.       Очевидно, у Дени осталось слишком много преданных последователей в Эссосе, о которых мы ничего не знали.       После, я ждал. С отвращением к себе самому ждал, потому что знал, что должно произойти, но не мог заставить себя сделать ни шагу южнее. Вестерос полыхал и захлёбывался кровью, а я сидел, утыкаясь в бок Призрака и оплакивая жертвы нынешние и грядущие. Рисунок событий был до пугающего прост: пожар — смерть Старка, затем снова пожар и смерть Старка.       Я долго думал, почему последователи Дени мстили именно лютоволкам. Но потом понял: эта месть предназначалась только мне одному. Убийце их королевы. Королевы, которую они выбрали. Мне, цареубийце и родоубийце. Самому отвратительному из живущих существу на земле.       И когда испуганный Одичалый нёсся ко мне, с трясущимися руками протягивая сундук, желая быстрее от него избавиться, я уже знал, что внутри. Что-то, что было Сансой.       Не было смысла тянуть, легче бы не стало и ничего бы не изменило. Я открыл сундук и увидел язык, уложенный сверху на копну рыжих волос, среди которых копошились измазанные пеплом черви. Серые черви. Записки не было, но от кого «подарок», не надо было гадать.       Я думал, что умер в тот момент, когда убил Дени. Но потом с каждой новостью я понимал, что во мне умирало что-то ещё. Часть меня, часть наследия Старков. Часть какой-то неопознанной любви к этому миру и желания жить. Всего того, что никогда по-настоящему не было частью меня.       Я смотрел на бледный язык, лежавший среди рыжих локонов, и не чувствовал, как по щеке текла слеза. Руки тряслись, но ещё держали посылку. Кричать сил не было.       И я думал, было это всё актом справедливости или очередным злодеянием. Арья в своё время скормила Фрею его детей в пироге (я с содроганием вспоминаю и не понимаю, как моя маленькая сестрёнка могла сотворить подобное), и это она посчитала за справедливость. Но Фрей и его дети, кем бы они ни были, с этим не согласились бы. Как не согласились бы родители Олли с его казнью…       Я сжёг сундук, и в языках пламени мне пришло успокоение. Ведь кара шла и за мной.       За пожаром в Хайгардене следовала смерть Арьи Старк. За ней — пожар в Штормовом Пределе и смерть Брана. Затем пожар в Утёсе Кастерли и смерть Сансы. Теперь ещё один пожар и моя смерть.       Винтерфелл был далеко, но мне казалось, что даже здесь я чуял его дым и видел на горизонте всполохи далёкого пламени. Тормунд говорил мне в тот момент, что я повредился умом, но всё не так. Я видел. Чувствовал. Ждал.       Я не знал, кто за мной явится и когда. Но даже это не подогревало мой интерес и жажду к жизни и сопротивлению. Я молча ждал. Если моя погибель — это цена за сохранение жизней всех прочих в проклятом Вестеросе, то пусть будет так. Я готов.       И вот, среди ночи я слышу крик Дрогона. Взмах его крыльев и агрессивный рык звучат как музыка. Трагичная, но спасительная. Сейчас всё закончится.       Я ухожу на равнину, на которой уже почти не осталось снега — зима уходила из Вестероса после падения Короля Ночи. И всё же мне зябко. Я уже знаю, как умирают, в этом нет ничего приятного.       С равнины удобно следить за летящим драконом. Дрогон ужасающе красив, и я заворожённо смотрю на его силуэт. Он приземляется и смотрит на меня, как будто вспоминает. Я развожу руки в стороны и кричу. Я останусь первым и последним идиотом в Вестеросе, кто готовился умереть от огня дракона, крича на него.       Но Дрогон молчит. Я слышу тихие шаги, и из-за его крыла появляется Дени.       — Дени.       Мой голос хрипит, и звук этот скребёт мне уши. Удивление, радость, сожаление, отчаяние и страх сменяют друг друга попеременно в моей душе. Я был уверен, что больше никогда её не увижу. Я боялся, что больше никогда её не увижу. Но я сам однажды умирал, мне нечему здесь удивляться.       Она молчит. Смотрит прямо на меня, будто пытается сжечь мою душу своим взглядом.       — Ну же… Говори со мной!       Дени не говорит. Лишь смотрит, а влажные глаза пытаются сдержать слезу. Я тоже стараюсь не заплакать.       — Накажи меня. Вонзи кинжал в сердце. Отомсти. Скажи «дракарис», и пусть это закончится!       Дрогон слышит знакомую команду и вскидывает крылья, но тут же заново укрывает ими Дени. Она делает только шаг вперёд, и по её щекам уже текут слёзы.       — Я не хотел, чтобы ты умирала. Я мог бы быть с тобой, но у меня не было другого выбора. Ты мне его не оставила.       — Ты тоже не оставил мне выбора, Джон Сноу. — Единственные слова, которые она мне говорит. От её голоса у меня дрожат колени. Вокруг почему-то резко стало холодно.       Не отрывая пронизывающего взгляда, она говорит:       — Кинвара.       Я думаю, что это что-то на валирийском, но из-за её спины из темноты появляется женщина в красном. Она идёт ко мне, и я не боюсь. Ничего хуже смерти со мной произойти не может.       Она поднимает на меня свой взгляд, смотрит так, как смотрят на предателей. И говорит:       — Всегда должен быть один.       Прежде чем я понимаю смысл её слов, мою грудь пронзает осколок чего-то тёмного в её руке. Дрожь сотрясает тело, а ужас разливается во мне, когда я вижу, как осколок входит в моё сердце. Он холодный, так холоден, как горячо седьмое пекло, и мои глаза застилает иней. Жрица теряет яркие краски своих одеяний, Дрогон исчезает в темноте, и последнее, что я вижу человеческими глазами, это взгляд Дени, полный горькой победы.       Я открываю синие глаза, и угрюмая метель окутывает меня. Но я не боюсь в ней погибнуть. Я — это она. Я холод, я мрак и погибель. Снег вновь окутывает Вестерос, потому что я иду за ними.       Я чувствую всех живых людей, и они должны умереть и восстать от моей руки.       Они все станут моими.