Аурипигмент

Не бывает снега в Морровинде, не бывает холодного ветра такого, как в северных землях, не бывает белого льда, застывшей воды и морозных тварей, что живут лишь в скованных инеем пещерах. Не бывает, а Сурен сам себе кажется именно таким. Плохим выдался месяц морозов: конечно, какой-нибудь норд бы даже не почесался, а данмерам холодно, да что тело - в городе не замерзнешь. Душе холодно и зябко: заказов нет, ординаторы лютуют из-за участившихся беспорядков,связанных с культистами, даже носу не высунешь, чтобы развеяться. Работа стоит... сложно себя заставить что-то делать, когда кончается еда, кроме самой простой и безвкусной, когда вода, что течет в канале, темна и мрачна, пропитывает всё промозглой сыростью, и нормальные свечи тоже вышли, а магических и не появлялось с тех пор, как заказчик из Телванни подкинул целый ящик. Промаявшись неделю, Сурен всё-таки выбирается наружу. Разрисовывает лицо, приделывает фальшивую бороду. Что-то тащит его в Храмовый квартал - глупо, глупо, но на душе тревожно, голодно, мерзко, настолько, что опасность кажется смутной и почти желанной, а главное - разрешить вот эту всепронизывающую маету. Он долго сидит в водосточной арке, слушая доносящиеся из капеллы звуки богослужения. Потом, когда чуть темнеет, пробирается к монашескому общежитию, заглянуть в знакомое окно - и обмирает: за ним пусто, а его самого, выныривая из тени, берут под локти двое ординаторов. - Пусти, - Велано так удручён, что даже не пытается вырваться. Его ведут молча, только пару раз толкают и велят пошевеливаться. *** - Брат Авело умер, - без предисловий объявляет ему каноник, рассматривая художника так, словно перед ним не мер, а покрытый лишаями и болячками черный шалк. - Как ты знаешь, твой бывший наставник был достаточно эксцентричен, и остался таковым до конца. Несмотря на все запреты, он объявил последнюю волю, которую, учитывая все его заслуги перед Храмом, даже я не могу оспорить. Сурен пялится на фреску, которая находится у каноника за спиной. Какая невероятная работа! Нет, нет тонких переливов цвета или хоть каких-то намеков на новый стиль: это хищные, простые контуры старовелотийского формата, где каждая чёрточка формы значима. Фреска грандиозна, но не закончена. И Сурен не может не узнать знакомую руку: как бы ни был ворчлив и несносен старый Авело, его талант и познания в старинной символике превосходили слишком многих. Что ж... стоило быть пойманным, чтобы хотя бы это увидеть... своего рода прощание, уж какое вышло. - Ты вообще меня слушаешь, падаль? - интересуется каноник. - Насколько у падали есть уши, - усмехается Сурен. - Ваше святейшество. - Милостью нашего почившего брата и исключительно по его последней воле ты должен завершить его последнюю работу. На требующееся для этого время с тебя будет снята анафема, предоставлены все необходимые инструменты и снабжение. - Ч-что?.. - Что слышал. Не думай, что это даст тебе хотя бы какое-то оправдание в дальнейшем. Вместо ответа Велано только глубоко, от души кланяется ему. Соблюдение последней воли усопшего, конечно, важная вещь, но в силах каноника было просто замолчать всё это. *** Сурен работает весь месяц морозов - левый притвор запирают, носят ему еду, воду и расходники, не убирают от дверей охрану. Дров для очага не дают, потому руки у Велано постоянно мёрзнут, но он приучается все-таки согревать свой угол при помощи нескольких ламп - скрибу ясно, что без света он не сможет рисовать, потому масла ему достается щедро. Урна с прахом Авело стоит здесь же, в маленьком алькове. Сурен разговаривает с ним, пока пишет - и иногда даже слышит ответы. Старик просто не мог доверить такую важную работу кому-то ещё. Рискнул - даже собственным добрым именем. Могли и проклясть посмертно за сочувствие еретику. Но даже канонику не нужна появляющаяся в капелле разъярённая душа бывшего служителя. *** Появившись по весне в квартале чужеземцев, Сурен производит некоторый фурор среди своих знакомых - его считали давно упеченным в застенки Министерства Правды. Связанные с Баар Дау каламбуры про "вознесение к святым" повторяются на разные лады, но Велано хранит молчание о том, где был и что делал. Слишком личное. Негоже хвалиться - люди увидят работу, она останется на какое-то время. Будут восхищаться - хорошо, нет - значит нет. Имена тех, кто расписывает храм, всё равно не сохраняются и не записываются. Важна лишь работа. Зима на свой лад исполнила его желание - пусть как сумела. Что-то кончается, что-то начинается, как обычно.