Строками на стекле

      Две тысячи шестьсот двадцать четвёртый год. Беспокойный, шумный шарик по имени Земля, уже не способный выглянуть и глотнуть неразбавленного космоса сквозь густые тучи. Уже не такой беспокойный и совсем не шумный. Практически пустой.       Его пассажиры, запрягшие технический прогресс в свою роковую колесницу, ускакали на ней не очень далеко. Истребили большинство вирусных, бактериальных и патологических штаммов. Роботизировали почти всё, даже саму жизнь. Затем позволили этой роботизированной жизни эволюционировать и приняли новый порядок, где душа и сознание стали привелегией не только биологического хомосапиенса, но и синтетического.       После могли бы ещё много чего смелого и фантастического достичь… Однако, амбициям, как смешно бы это не звучало, помешали амбиции. «Мериться длинной собственного эго» – явно один из генов ДНК, где-то между цветом волос и резус фактором.       Гонки вооружений не прекратились. Зато как грибы на урановых дрожжах выросли их масштабы и последствия. Войны, сдетонировавшие цепной реакцией от одного неосторожного заявления «сильных мира сего», сей мир привели к техногенным катастрофам. К ядерным зимам, поглотившим другие времена года. К эпилогу перед финальной точкой.       Андроиды, ставшие настоящими членами семей, звеньями в социальной системе, советниками важных и самых важных шишек, пытались остановить неразумных людей. Пытались достучать, что победителей в подобном противостоянии не будет. Лишь красную кнопку впервые нажмёт чей-то самонадеянный, честолюбивый палец – спустя короткий срок не будет никого.       У них не получилось. Армагеддон грянул. Взрывы сотрясли обоюдное «долго и счастливо». Радиация хлынула всюду, нехотя избегая слои бетона и свинца. Кто-то выжил. Миллионы погибли. В том числе и те, кто не нуждался в кислороде, не имел тканей и органов, чтобы облучиться до сияния неоновой лампы.       Свихнувшиеся после распада ядра ведь разрушают и механику с электроникой. Отличие только в том, что механическим телам умирать не больно.       …и теперь планета не продыхает от пепельных облаков, заражённых дождей, геомагнитных бурь. По ней раскиданы жалкие кучки оставшихся, домучивающие свой век в бункерах. Расизм, если он и присутствовал прежде, исчез абсолютно. Всем плевать на оттенок кожи, пошатнувшуюся веру в Создателя, предпочтения и скрежещущие в стальных суставах шестерёнки. Все равны. Все равно обречены.       Ну, может быть, к андроидам их машинные жнецы спешат более лениво.

▼︎△︎▼︎△︎▼︎

      В их временном убежище не складировались запасы продовольствия. И матрасы для спальных мест, возможно, особыми удобствами не отличались. Хотя странный, не вписывающийся в традиционные рамки уют в каждой такой обители ощущался.       Они не были семьёй до «всего». Зато стали ею, когда паникующие, ошеломлённые ползли в ближайший, укромный уголок, чтобы не заглохнуть высокотехнологичными марионетками под мощной нуклеарной волной.       Их насчитывалось шестеро. Все – из разных индустриальных районов, разных сфер общественной жизни. Кто-то принёс на себе униформу полицейского, кто-то – медицинский халат, кто-то – повседневную одежду.       У них были люди, считавшиеся родными, коллеги, с которыми связывала крепкая дружба, возможно, доброжелательные, вызывавшие уважение начальники.       Они никого не смогли спасти. Ломкие братья-человеки, подвергшиеся жестокому нашествию рентген и зивертов, подкашивались судорогами, выблёвывали внутренности на мостовую, смыкали веки и проваливались в кому. Заканчивались. Слишком быстро и слишком неотвратимо.       Только по воле слепого совпадения шесть случайных «ультралюдей» добрались до пневмо-ворот, врезанных в недра метро, и уцелели посреди мегаполиса, обратившегося в раскуроченный город-призрак. Переждали разгар атомного шторма, вжимаясь в ходившие ходуном стены и сжимая такие же дрожащие, неуверенные чужие руки. Тепло полимерными ладонями друг другу передать им бы не удалось, но волшебная сила поддержки ведь не в температуре, а в том, что рядом кто-то есть.       Взаимная беда сплотила. Не позволила маленькой группе потонуть в отчаянии – эмоции в не бьющейся ударами груди вспыхивали самые искренние. Помогла чуточку оправиться и хоть что-то предпринять, чтобы в апатии не отключиться, заржавев окончательно.       Так образовавшаяся команда и начала своё аварийное, одинокое существование. Соорудила «пункты» в разных областях пустынной территории, дабы перебираться в другой, если над прежним зарыдал ядовитый ливень. В процессе вылазок обнаружила парочку не тронутых эррозией магазинов, ничего из них не прихватив, и чудом работающий источник постоянного тока – гарантию подпидки на несколько лет.       Рутина казалась размеренной, унылой и бесцельной, пока однажды их «младшенький», сверкая безумными глазищами, не приволок под крышу чумазого, худющего, невозможного до сбоев в расчётах матрицы, живого паренька.       И с того момента у них появились продовольственные запасы. Да и бороздить руинные улицы стало как-то больше смысла.       Чонгук наткнулся на него, когда обследовал подземные уровни торгового центра, в котором старшие планировали разбить очередной «лагерь». Услышал звяканье жестяных банок и шебуршание. Затем, подкравшись к источнику звука, узрел, как в полке с хлебцами и сухим печеньем роется какое-то замотанное в тряпьё существо.       Снаружи атмосфера остыла до минус десяти градусов, но ему и его «сородичам» утепляться не было нужды: черноволосый юноша так и не сменил костюм из своего минувшего прошлого – штаны и куртку доставщика популярной пиццерии.       Неизвестное нечто, будто затылком почуяв изумлённый, сканирующий взгляд, обернулось, напоролось на чужака, подскочило и оглушило того возмущённым воплем. Радужки же с серийным наименованием оттенка «антрацитовый» по впалым щекам, замёрзшему румянцу, округлённым карим лунам, спутанной соломе опознали: человек.       Самый настоящий. Невредимый. Вероятно, последний из здешнего населения.       Этот человек, чуть придя в себя и с макушки до пят осмотрев забавный прикид свидетеля его невинного мародёрства, ляпнул:       - Вот это сервис! На дворе жахнул апокалипсдец, а вы до сих пор работаете! Правда, пиццу я не заказывал…       Чон не задавал лишних вопросов. Отыскать выжившего посреди выжженой злыми ионами пустоши – без малого чудо. Поэтому, упиравшегося и ничего не понимающего, он потащил своего «найдёныша» туда, где было безопасно.       Их немногочисленная банда приняла его без сомнений. Катастрофа словно отняла у Земли её самую главную ценность, лишила пусть склочной, порой ошибающейся и безрассудной, но сути. А они частицу этой сути неожиданно обрели.       Представившийся Пак Чимином, семнадцатилетний парень, хоть и храбрился сперва, ворча на радушный приём, но от посыпавшейся на него заботы не отмахивался. Благодарил и за приносимые «бытовые принадлежности», которые тут же ринулись добывать его новые соплеменники, и за продукты, что они откуда-то приволокли в весомом количестве.       Старался сохранять лицо по-взрослому серьёзным, но в уголках полумесяцев так и норовила скопиться блестящая влага. Поскитайся-ка один в замкнутом пространстве перепуганный, безысходный, думающий, что больше совсем-совсем никого не осталось…       А потом, когда надежда практически иссякла, пойми, что это не так. И кто-то, всё же, ещё есть.       Гук был рядом. Гук улыбался и мягко гладил по лопаткам, когда слёзы всё-таки покатились по щекам, и внезапно разрешившему себе слабость блондину понадобилось спрятаться от всеобщего внимания в самом знакомом плече. Гук шептал: «Добро пожаловать. Это теперь твой дом, а мы – твоя семья. Уж прости, что выбирать не пришлось. Другой, я боюсь, попросту нет».       И Гук не обманул.       Вечером, перед комфортной ночёвкой на новом месте он рассказал о том, что их «отряд свободной воли» бдительно отслеживает изменения погоды и в одной точке не задерживается, избегая радиоактивных осадков.       - Мы не спим, поэтому заметить угрозу несложно. И срываться приходится в любой момент.       - Но я-то сплю! – с досадой протянул Чимин. – Что мне делать, если вдруг какая-нибудь сточная капля захочет мне за шиворот упасть? Или если вы в спешке меня забудете?       - Такого точно никогда не случится.       - «Никогда», как и «всегда» - это не так уж и долго, если речь идёт о чём-то хорошем. Хотя… У меня есть отличная идея! Раз уж тебе не нужно спать – береги мой сон!       - Этим же сторожевые собаки занимаются? – недоверчиво пробормотал Чон.       - Собаки все вымерли. У меня есть только ты, – янтарь лукаво сощурился ресницами.       - Какое-то обидное сравнение… – пробурчал недовольный тон.       Однако, эту ночь и все последующие брюнет провёл возле сопящего в жёсткую подушку Пака. Будто самый преданный хозяину пёс. Будто дал слово. И не смел его нарушить.

▼︎△︎▼︎△︎▼︎

      Сплочённая шестёрка, путешествующая по развалинам, превратилась в семёрку. Каждая её искусственная частичка непроизвольно прикипела к их приёмному, из плоти и крови «чаду».       Андроиды словно вспомнили те времена, когда они, ещё не наделённые правами и не вырастившие собственную личность, подчинялись трём законам робототехники. Важнейший из которых гласил: не навреди. Но теперь обстоятельства приказывали: не просто «не навреди». Спаси. Защити того, кто слабее и уязвимее. Они и защищали.       Гук старался усерднее всех. Как-то так сложилось с их обоюдного начала. Он нашёл, он привёл, следовательно – его человек. Будто впервые столкнувшиеся взоры сплели невидимую ниточку, связавшую два одиночества. Может, красную. Может, такую, что растянется, обветшает, но никогда не порвётся. А, может, и какую-то совсем иную.       Она прочно соединила обе стороны. И ту, со смольной шевелюрой, что подтыкала сползшее одеяло, потому как «должно быть, без него холодно», критично сортировала консервы, проверяя их на целостность банок и соответствие предпочтениям «клиента», рьяно спорила, что ей на улицу можно, а кому-то упёртому нельзя, пока влажные фрагменты асфальта не просохли.       И ту, белобрысую, никак не понимавшую, что такое «врозь» с персональным хранителем от ночных кошмаров, но прекрасно понимавшую, что это слово значит с другими. Не соглашавшуюся без него куда-либо отправляться и не отпускавшую того даже в сравнительно безобидную наружу с объяснением: «Я отсутствие печёной фасоли как-нибудь перетерплю, а вот ты ветрище, поднявший всю загрязнённую изотопами пыль – нет».       Хмуро бубнящего про «излишние предосторожности» Чона, помимо прежних пяти, принялся опекать ещё один «хён». Потому что, хоть и казался он вполне состоятельным юношей, может, чуть младше блондина, но умудрился предательски проболтаться. Ляпнул однажды на его «у тебя с намёками совсем всё туго, да?» своё «ну прости, этот свет я увидел всего три года назад – не успел все тонкости людского общения изучить».       И только сей факт стал доступен Чимину, ласково-подтрунивающие «донсен» и «малыш» приклеились к сконфуженной мордашке. Количество шуток про трёхлетку взлетело по экспоненте, а сам «малыш» порой недоумевал: кто из них вообще хрупкий и «живой»? Кого нужно максимально оберегать?       Остальные же лишь с каким-то родительским восторгом наблюдали за «цыплятами». Для них стало привычным считать их парочку за единичку и печатать «неразлучно» над вышагивающим всегда-вместе дуэтом. Только лисьи, вечно сощуренные из-за брызнувших в них от снаряда осколков, глаза смотрели с сожалением. И сочувствием. Для которых было ещё рано.

▼︎△︎▼︎△︎▼︎

      В процессе своих частых переселений и рискованных, но необходимых прогулок неделимая «единичка» обнаружила самое очаровательное местечко среди покорёженных взрывами катакомб.       Бомба упала вблизи скромного городского сквера, оттяпав половину аллей с деревьями глубоким котлованом. И на самом его краю, как на краю утёса, словно благодаря какой-то магии сохранилась «счастливая» лавочка. Брусчатку возле неё смело напрочь, оголив дёрн, но кованый фонарь и уже увядающие, но до сих пор сражающиеся за своё «я ещё здесь» кусты шиповника с жимолостью не поддались. Устояли.       Парни облюбовали этот уголок и периодически посещали его, на час или больше засиживаясь в созерцании «заката» и спорах, кто из старинной классики «Marvel» был круче.       Солнце сквозь постоянную пасмурность не пробивалось даже в самом ало-пылком моменте, но подсвеченные бледно-персиковым облака на западе выглядели всё-таки чуточку красиво.       - Ты – никто, и я – никто. Вместе мы почти пейзаж… – однажды Гук процитировал строки из недавно откопанной, родом из прошлых эпох книги.       - И кто из нас в коричневом пальто, а кто – исчадье распродаж? – хмыкнул Пак. Книгу они читали, опять же, вдвоём. С одних колен. – На самом деле, я совсем не против стать пейзажем. С тобой. На этом фоне. Лучшего, мне кажется, в наших обстоятельствах не найти. Однако, это же будет портрет… Не важно. Ну не впишемся мы в метафору Бродского. Этот чувак всё равно умер задолго до.       - С тобой – хоть натюрморт, – задорно блеснули агаты.       - Чур, я – абрикос, на юге рос! А ты тогда – слива лиловая, спелая, садовая.       - Хах, договорились.       Широкая и менее внушительная ладонь пожались в знак заключения сделки.

▼︎△︎▼︎△︎▼︎

      Листающие календарь дни добрались уже почти до семисотой страницы. Два года блужданий и упрямой войны с агрессивной, враждебной реальностью не прошли незаметно. У кого-то из команды слегка барахлил голосовой модуль после чересчур массивной дозы излучения, хапнутой возле внезапно попавшихся на дороге обломков.       У другого блок долговременной памяти требовал перекалибровки: некоторые детали минувших событий немного подтёрлись…       К Чимину привязался хронический, выматывающий кашель.       С ним щемило и кололо в груди, от ходьбы возникала одышка, от любых длительных занятий – усталость. Вес, как и аппетит, потихоньку таяли. Поднималась температура.       Эта «противная простуда» никак не желала лечиться. Брюнет, только обратив внимание на подозрительные симптомы, с упорством Сизифа принялся избавлять от них своего пациента. Или пытаться избавить.       В его капельку наивном, опирающемся на собственную «природу» разуме всё было элементарно: болезнь – это ведь как неисправность. А неисправность чинится надлежащими деталями и методами.       Потому наречённый «личным доктором» Чон в два раза чаще убредал в поисках всевозможных лекарств и пропадал на этих миссиях в два раза дольше. Потому он соорудил даже не аптечку, а целую аптеку в специальной, обшитой фольгой сумке, которую не доверял таскать никому кроме себя. И обшивал её он тоже собственноручно.       Потому, когда одни препараты не производили эффекта, он неугомонно шёл за следующими, не желая признавать, что объём неиспробованных весомо обнищал. И когда «новых» вариантов совсем не осталось, он не признал, что они бесполезны, принося ещё и ещё. Не признал, что «починить» ничего уже нельзя.       Пак теперь не снимал шапок, стыдясь поредевших пшеничных прядей. Разноцветные, вязанные, плюшевые, хиповые или милые – их коллекцию собрал для него тоже Гук. И на чужое стеснение с кристальной искренностью утверждал: «Тебе очень идёт».       «Эта отражает твою озорную натуру».       «В этой ты прямо вылитая супер-модель».       «Я случайно подслушал, что даже Юнги-хён хочет себе такую, только не решается сказать прямо».       Старшие давно догадались, что за «вредная простуда» у их человека. Лисий взор предвидел такой итог с самого начала. Они лишь старались сделать всё возможное и невозможное, чтобы ему было не так плохо. Не так больно.       А больно ему было. Очень. Пусть он и прятал это, тратя немыслимые силы, дабы младший не поникал, не тускнел, не замыкался в себе. Всем членам семьи было тяжело, но Чону…       Порой он задерживался в тёмных, могильно-немых супермаркетах не ради нахождения очередной пачки никчёмных таблеток. Ни одна из них не действовала, и сколько бы он не окунался в отрицание, это не помогло бы…       Юноша тормозил там, чтобы просто рухнуть в бетонную крошку на полу. Просто тупо, беззвучно пялиться в эту крошку, ничего не ощущая. Или ощущая размалывающее, неумолимое всё, но, при этом, не ведая, куда его деть. Как выразить.       Иногда он кричал в неосыпавшиеся бетонные перекрытия. Иногда возвращался с повреждённым синтетическим эпителием на костяшках. Но возвращался неизменно. И неизменно улыбался осунувшемуся, обеспокоенному лицу.       За рёбрами у блондина стало ныть и гореть практически без остановки. И практически нестерпимо. Говорил он мало, чтобы не разбереживать влажный, часто со страшными красными кляксами на платке кашель. Зато, как только предоставлялся шанс, хватался и окольцовывал худыми пальцами вздрагивающие предплечье или кисть. Смотрел выразительно и строго в тоскливые обсидианы. Поглаживал запястье утешающе.       Мол, «всё ещё будет». Но что, чёрт возьми, вообще может ещё быть?       Хранитель от ночных кошмаров никогда не забывал про свой пост у не покидаемой в последнее время хозяином постели. И в этот вечер является без опозданий. Но какой-то надрывный, самоотверженный, сам словно бы неизлечимый.       - Что? – только и сипит старший.       - Всё в порядке. Не волнуйся.       Полумесяцы твёрдо встречают нервный чёрносмородиновый взгляд.       - Я не вру, – Чон присаживается на приставленный вплотную табурет. – Как ты сегодня?       Пухлые, обветренные губы вымученно приподнимаются уголками.       - А вот ты врёшь и не краснеешь, – во фразе сквозит укор. – Ты же помнишь, что я не очень хорош во всех этих ваших намёках, эпитетах, поэтичных речах? И если что-то не сказал, то только потому, что не смог правильно сформулировать. Или струсил… – лохматая, вороная макушка раскаянно опускается.       Руки тут же касается чуткая другая.       - Так вот, я надеюсь, что ты знаешь… Обо всём, что я не сказал. Но я ни в коем случае не требую ответа, на мои… Я не жду, что ты тоже… – можно подумать, что это у брюнета голосовой модуль барахлит.       - Я тоже, – намеренно громче, пусть горло и простёгивает першением, хрипит Чимин. В зрачках разливается клянусь-тебе серьёзность.       - Оу, тогда… Тогда, тогда я должен… – повисает судорожная пауза. На физиономии у младшего мечется жесточайшая внутренняя борьба. – Я принёс ещё одно лекарство. Позволишь?       А теперь у него выражение того, кто только что сиганул с обрыва в пропасть. Хён настороженно кивает.       Его личный врач быстро помещает серебристый пакет на стойку, избавляется от пузырьков в трубочке, с лелейной аккуратностью протирает салфеткой синюшную, исколотую гематому на изгибе локтя. Натренированным движением вонзает иглу в покорную, даже не испытавшую дискомфорта вену. Распрямляется, цепляет зажим, впивается больными глазами во встревожившегося «пациента».       - Тебе нужно поспать. И станет легче, обещаю. Веришь мне?       Какой дурацкий вопрос. Мог бы не задавать. Мёд щурится со стопроцентным «конечно же».       Кажется, юноша планировал фыркнуть. Но вместо этого всхлипывает. И прокатывает ролик – прозрачный раствор поступает в кровь.       Затем снова приземляется на табурет и уже сам берёт тонкую, прохладную ладонь в свои:       - Я буквально вчера прочёл кое-что интересное. Хочешь сказку на ночь?       Не дождавшись положительного – а как же иначе? – отклика, он принимается сбивчиво тараторить какую-то притчу, глотая окончания и запинаясь. Старшему плохо удаётся её анализировать, ведь спустя короткие десять минут голова тяжелеет, скребущие гортань когти исчезают, а за грудиной затухает раскалённая агония. Мозг укутывает мутная, безмятежная пелена.       Уловив, что утомлённые веки моргают реже, донсен замолкает. А после, наклонившись чуть ближе и переплетя свои пальцы с мёрзнущими, миниатюрными, шелестит:       - Рассчитывать на «перерождения и сансару» мне, как продукту научного прогресса, глупо, поэтому… Плевать, есть они или нет, хреновы следующие жизни. Моя эта бессрочно принадлежит тебе. Вместе со мной, разумеется. Всем самым лучшим в ней был ты. Так что апокалипсис, вроде бы, винить не в чем – он поспособствовал нашему знакомству, но… Я его ненавижу. Потому что не случись он – ты бы не умирал в девятнадцать.       Горячечный шёпот замирает на пару секунд, но вновь размораживается:       - Я люблю тебя, Пак Чимин. А сразу не сказал, чтобы тебя не пугать. И не прощаться заранее. Теперь же пора попрощаться…       Осознание сути этого храброго, несправедливого по отношению к исполнителю, но освобождающего и милосердного поступка изумлением вспыхивает в лунах. Блондину так катастрофически надо произнести «Боже, не стоило своими руками», «Прости меня, пожалуйста, за то, что тебе пришлось это сделать» и «Спасибо», но язык совсем не слушается. Он только мямлит:       - Гукки…       - Прощай, славный мой. Думаю, я смогу устроить нам с тобой «пейзаж», – взмокшего лба касается мягкий поцелуй. – Спи спокойно.       Поредевшие ресницы смыкаются. И больше не взмывают вверх.

▼︎△︎▼︎△︎▼︎

      Когда их обнаружили остальные, уснувший принц не дышал уже около получаса.       Никто не ругался. И никого ни в чём не обвинял. Они бы сами прибегли к такому методу позже, но Чон оказался самым смелым. И самым сильным.       В предыдущие несколько недель он снова рыскал по больничным и аптечным руинам. Но искал не средство исцеления, а средство избавления. Искал морфин. Потом искал инструкцию, как его правильно развести. Потом – достаточно мужества и готовности, чтобы вколоть.       Вот, через «не могу, я не смогу, пожалуйста, не надо, я не хочу, но я… должен» нашёл.       Его не молили об этом в приступе лихорадки: Чимин бы ни за что не позволил себе о таком попросить. Он догадался сам.       И не плакал. Ни в первые мгновения поселившегося за грудиной, зябкого одиночества. Ни в минуты мрачных, скудных разъяснений хёнам. Такую роскошь, как слёзы, доблестные создатели им не запрограммировали. Но лучше бы сжалились и подарили…       Может, с ними было бы менее невыносимо.       Семья простилась со своей маленькой искоркой скромно. В тишине. Церемонии ведь обычно требовались безутешным, смакующим персональное горе родственникам. А люди смоделированные, всё же, уступали людям естественным. Хотя бы в величине эгоизма.       Место для захоронения выбрал брюнет. Его же был человек. И завершить этот не особо логичный, но укоренившийся в тысячелетиях обряд решил сам. Один.       Со сборами не медлил. И перед отправлением вдруг бросился тоже со всеми прощаться. По-настоящему. Навсегда.       Его отпустили. Ну не могли же они запретить. «Неразлучно», выгравированное на клапанах взамен серийному номеру, а не начертанное кем-то в воздухе, не стирается.       Концепция смерти была далека от тех, кто не преодолевал её противоположную, важнейшую стадию. И она, как конечный рубеж, андроидов не страшила. Зато Гук прочувствовал ужасное слово «смерть» насквозь, до траурного озноба, утратив того, благодаря кому его жизнь вообще имела смысл.       Конечно же финальным пунктом их скитаний-на-двоих стал сиротливый, запечатавший в своих немых окрестностях сотню диалогов-по-душам сквер. Площадку рядом со скамейкой как раз вспахало когда-то ударной волной. Почва на ней безропотно подчинилась острому железу лопаты.       Все действия юноша выполнял молча. Молча выкапывал, молча, с раненой нежностью укладывал в сырую, земельную колыбель тело, молча закапывал. Молча стоял у невысокого холмика без памятной плиты…       Зачем она, если он не рассчитывает вновь сюда приходить? Потому что уходить отсюда больше не рассчитывает.       Так же молча Чон присел на облупленные, рассохшиеся доски. Усталым взором проводил незримые, раскрасившие тучи в коралловый лучи. Откинулся на спинку и закрыл глаза. Чтобы тоже никогда их впредь не открывать.       Чтобы беречь драгоценный сон. Вечно. Собакам ведь до сих пор взяться было неоткуда. И у Пака по-прежнему был только он.       Они и правда превратились в пейзаж. Когда же, под влиянием времени, радужки с серийным наименованием оттенка «антрацитовый» погасли насовсем, а ржавчина проникла в любые системы, отключив «живое», даже портретом называться уже не могли.       Для людей самым кошмарным и необратимым является смерть. Для роботов – любовь.