Земля должна цвести

Чуть же наступит весна и цветы благовонные густо Черную землю покроют, — тогда из туманного мрака Снова ты явишься на свет, на диво бессмертным и смертным. Гомер. Гимн «К Деметре»

Полуденный зной растекался по улицам, как липкий сироп, впитывался в жёлтый камень, просачивался в щели изгородей, причесывал кипарисы, усыпляя и одурманивая. Вечером, когда солнце зайдет, камень будет медленно и неохотно отдавать накопленное тепло, теряясь в теплых синеватых сумерках, а потом — в густой, как молоко, ослепительно темной южной ночи. Море будет перекатывать шелестящую гальку, таинственно мерцая в темноте и лениво облизывая прибрежные камни солеными языками. Замирать в ожидании чего-то неизвестного — и вместе с тем, не ждать ничего, с неповторимой южной флегматичностью. Таормина, сотканная из ароматов буйно цветущего плюща, гортензий, жасмина и солоноватого морского бриза, кокетливо поглядывала из-под полуприкрытых век, как истинная южанка. Для города, пригревшегося на террасе у подножия Этны, не было никакой разницы, с кем кокетничать — с рыбаками, устало штопающими сети на побережье, торговками на фруктовых рядах, крикливыми темноволосыми детишками, похожими на воронят, или с богемными бездельниками, которые стекаются на Сицилию, словно пчелы — на редкий цветочный луг. Цветастый калейдоскоп сицилийского побережья принимал всех — даже тех, кто не был готов принимать самих себя.

***

Ее называли цветочной королевой. Магазинчик цветов, уютный и напоенный ароматами, приткнулся на пересечении двух улиц — совсем недалеко от моря, рукой подать до рыбацкой пристани. Цветы у Персефоны росли сами, как по мановению руки — розы на миниатюрных декоративных кустарниках раскрывались пышными бутонами, едва она касалась стеблей, а срезанные цветы сохраняли свежесть неделями. Местные дивились, но привыкли — к чудесам привыкаешь легко, как к неуловимой смене направления ветра, и они становятся обыденностью. Кудрявые волосы забраны в тугой хвост, золотистая кожа прогрета солнцем и пахнет пыльцой. Смуглые руки ловко собирают цветочную корзину для очередного покупателя — слегка помятого, но элегантного господина в дорогом костюме. Такие являлись на рассвете, деньги не считали и оставляли содержимое кошелька, не глядя — замаливали грехи, возвращаясь от пылких любовниц к наскучившим женам. Днем в лавку нередко заглядывали влюбленные парочки — воздушные и беззаботные, как стрекозы, они порхали над букетами, переглядывались, обменивались застенчивыми улыбками, держались за руки, и для таких Персефона порой скидывала цену на несколько лир. В них искрилась жизнь — истинная, природная, бурлящая, ради которой Персефона каждый год возвращалась к небу и солнцу. Новый посетитель был из тех, кого никто никогда не ждет. Стройный, высокий, с тонкими чертами лица и опаловой кожей — ему было не место на солнечной Сицилии, и он об этом знал. Знал он и то, что смерть никогда не спрашивает, где и когда ей появиться, и не без удовольствия пользовался собственными привилегиями. Он мог войти, распахнув дверь с ноги, бесцеремонно и властно, но сейчас, в этой точке времени и пространства, пропитанной сицилийским солнцем, царили иные правила игры. Когда колокольчик у входной двери звякнул, Персефона не обернулась — у нее не было нужды смотреть на нежданного гостя, чтобы понять, кого принесло лихим ветром в Таормину в сонный июльский полдень. Она очень занята. Занята пересадкой цветов. Пряча улыбку, Персефона колдовала над очередным горшком, аккуратно присыпая землей нежные корни желтой хризантемы. Гость бесшумно приблизился, склонился над низким прилавком и протянул ей гранат — багрово-красный, насыщенного рубинового оттенка, раскрытый крест-накрест, как огромный диковинный цветок. — Маленький гостинец для самой прекрасной из цветочниц. Гадес обольстительно улыбнулся и подцепил одно из блестящих красных зерен, готовое упасть прямо в горшок со свежей землей. — Для гранатов не сезон. — Персефона бросила ласковый взгляд из-за завесы роскошного цветущего плюща, ниспадающего с потолочной балки. — Да и для тебя тоже. — Я соскучился, — он вновь одарил ее обезоруживающей улыбкой. — Бог смерти тоже может скучать. Вот так, просто. — И что бог смерти делает на Сицилии? — Хочет увидеть любимую женщину, не в силах дождаться, когда его царство тоже зацветет. — Когда ожидание было проблемой для повелителя подземного мира? — Персефона лукаво прищурилась и убрала выбившуюся прядь волос обратно в хвост. — Уж кому-кому, а тебе ждать привычно. Веками, тысячелетиями ты ожидаешь — и к тебе приходят. Даже если ждать придется долго, все равно все дороги ведут к тебе — у них нет выбора. — А у тебя есть. В этом году ты выбрала Сицилию, — заметил он. — в прошлом, кажется, был Прованс. — А почему бы и нет? Согласись, это место очаровательно, и сегодня я люблю его всем сердцем… А в следующем году полюблю другое. В этом есть своя прелесть — мне принадлежит та земля, что сейчас под ногами. Те цветы и травы, что в ней произрастают. Есть ли смысл всегда видеть одни и те же травы, когда есть и иные? Персефона склонила голову, внимательно посмотрела на своего спутника и добавила: — Не стоило отлучаться из своего царства. Как же твои неупокоенные души? — Им уже некуда торопиться, — хмыкнул Гадес. — Конечная точка пути достигнута. Персефона наконец отставила в сторону горшок и вытерла руки в сомнениях. — Не стоит нарушать закон. Но… может быть, ты останешься чуть дольше? Остановим время. Совсем немного, мир не заметит этого, но нам хватит. — А уж мои неупокоенные души и подавно… У нас, безусловно, есть вечность, но иногда не хватает даже вечности. — Гадес обошел прилавок и положил ей на плечи холодные ладони. — Отнять пару лишних секунд у вселенной, чтобы сделать вечность чуть длиннее — почему бы и нет?

***

Таормину незримой пеленой накрыло безмолвие. Люди, машины, собаки, птицы, разносчики газет — все замерли, остекленели, и даже свежий ветер с моря растворился где-то на подступах к побережью. Какая-то дама в широкополой шляпе замерла перед входом в лавку, вскинув руку к двери, которую не успела открыть. Пара мгновений безвременья — и город ничего не заметит. Не дольше взмаха крыльев мотылька для простых смертных — и маленькая вечность для них двоих. Нахальный жест природе и законам мироздания. Поцелуи, наполненные солнцем и льдом, свистящий шепот на древних языках, холодные губы с лёгким свежим ароматом изморози, обжигающие на жарком эллинском солнце. Рука, под которой прорастала жизнь, касалась руки, жизнь отнимающей, и холодные тонкие пальцы на мгновение теплели, вбирая силу земли. Король смерти и королева весны умели ждать, но не хотели. Момент, который они создали, следовало испить до дна — как бокал дорогого изысканного вина, не пролив ни капли — пока секундная стрелка на старинных часах не оживет вновь. — Всему свое время. — Персефона бережно стерла с лепестков розы легкий синеватый иней. — Смерть не знает времени. Она всегда ждет. Пока ты творишь жизнь, смерть ждёт. Когда ты возвращаешься, она перестает быть смертью, — Гадес напоследок снова вдохнул аромат пыльцы. — Ты — покровительница жизни и повелительница мертвых, но делаешь меня живым. Персефона ловко вывернулась из объятий. Еще немного, и закон действительно будет нарушен — каждому пора было занять свое место. Она заметила полузабытый на прилавке гранат и вопросительно взглянула на Гадеса. — Оставь этот гранат себе. — Свои три зерна я когда-то уже съела, — она рассмеялась. — Здесь несколько сотен зёрен, и каждое — моя любовь. Ты можешь съесть их все. — Мне не нужно съедать миллион зёрен, чтобы быть с тобой. — Отрадно, — Гадес улыбнулся. — В таком случае он, как минимум, вкусный. Можешь себя порадовать. Напомню, для них сейчас не сезон. Он отступил на пару шагов, готовый уйти и раствориться в ожившем, вновь шумном и красочном солнечном мареве Таормины. — Говорят, со временем любовь затухает, — Персефона вдохнула запах граната и подхватила пару зерен губами. — Моя — нет. Пройдет ещё тысяча лет, и я все так же буду ждать. И надеяться, что однажды ты перестанешь уходить. Персефона пожала плечами. Законы природы невозможно обойти и обмануть, даже если ты бог смерти. — Мои цветы должны расти. Моя земля должна цвести. Я вернусь, как только последняя пылинка цветочной пыльцы упадет на землю. Осень. Ты знаешь сам. — Знаю. Поэтому осень — мое любимое время года. Наступит осень, и Персефона закроет цветочную лавку — навсегда, попрощавшись с Сицилией, чтобы на следующий год обосноваться где-то еще. Придет пора возвращаться в бездны, пустоты которых полны любви.