Невысказанные чувства

Этот день выдался на удивление жарким. Возможно, для Ника, привыкшего к теплому климату Австралии, это не было бы такой уж большой проблемой, если бы не вечная беготня туда-сюда из-за съемок. Он морщился и хмурился от явственного чувства того, как на лбу капля за каплей выступала испарина, а красная футболка — та самая, надетая под очередную сцену в образе Генри Бауэрса — неприятно липла к телу. В гардеробе висело еще примерно шесть точно таких же, но ему все-равно влетит, если кто-то заметит на ткани темные пятна от пота. И все же, думать о чем-то кроме жары и спасительной прохлады, все это время было почти невозможно. Даже сидя в машине и выезжая в сторону площадки, где находились и охранялись трейлеры, актеры на ровне с персоналом страдали от жары. Они приехали относительно только что, но Нику нужно было выйти из машины сразу же, едва машина замедлилась. Буркнув что-то про туалет, он направился в сторону своего трейлера, но остался стоять на улице какое-то время. Ему просто нужно было, нужно было побыть одному и перевести дух. Слишком. Всего вдруг стало «слишком». Потому что рядом с ним сидел Уайатт. Привалившись лбом к окну и лениво смотря на пейзаж, думая, кажется, о чем-то совершенно другом, тот не делал абсолютно ничего, что могло бы вывести Ника из привычного равновесия. Но то была жара, практически отсутствующее расстояние между ними и машина, набитая людьми. Если раньше Ник все время лез в разговоры с другими ребятами и травил анекдоты, то, оказавшись к причине своих тайных слез и ночных «кошмаров» настолько близко, мог только кусать губы и стараться смотреть куда угодно, но не в сторону соседа. Того то и дело трясло, кудри волос лезли в лицо из-за порывов теплого ветра, льющегося из окна. Краем глаза все же цепляясь за эту картину, Ник пытался понять, в какой именно момент стал думать об Уайатте совсем не как о друге. Кажется, он думал об этом довольно часто, но ответов не находил никогда. Возможно, виноваты во всем их первые фразы, брошенные друг другу. Все началось со скуки. Кажется, их тогда выбирали на роли, и волновались, наверное, абсолютно все. Нику было легче отвлечься от не самых радужных мыслей именно разговорами, и Уайатт, поступавший со стрессом совершенно иначе, так не вовремя оказался рядом и первым, что бросилось в глаза в образе этого «незнакомца», были довольно длинные вьющиеся волосы. «Классная лапша» — хмыкнул Ник, упершись затылком в стену и глянув на мальчишку с насмешкой. Тогда он определенно казался таким — ребенком с чересчур взрослым взглядом и раздраженно поджатыми губами. — «Долго заваривал?» «Ты откуда такой не смешной вылез?» — взъелся Уайатт в ответ, а затем почесал голову, сильнее растрепав волосы. — «О, точно. Из Австралии» Послышался звук хрустящей жухлой травы под чьими-то ботинками. Ник резко повернул голову и замер так, будто бы его поймали за чем-то неприличным. Все его тело, все еще ноющее из-за усталости и блестящее в свете солнца из-за пота, напряглось; чувствуя, как сердце в груди пропустило удар от не самых лучших мыслей и догадок в голове, он сразу же вспомнил о проекте, с которым работал сейчас. Клоун, притаившийся в зарослях травы, одним глазом смотрящий на него, а другим на боковую сторону трейлера, чтобы не пропустить момент и успеть вовремя скрыться в случае чего… Разумеется, ничего такого не было. Ник досадливо поморщился, когда странный звук послышался снова, но из-за боковой стороны трейлера вылез совсем не клоун, а Уайатт. В горле вдруг стало необычайно сухо. Возможно, монстру он бы обрадовался куда больше. — Ты чего тут стоишь? — вскинул длинные брови Олефф, держась пальцами за угол машины и оглядывая друга. — Не переоделся даже. — Эм-м, — смутившись, Ник сделал неопределенный жест рукой, другую сунув в карман драных джинс. Действительно, они оба сейчас были в образах своих персонажей; гладко выглаженная рубашка и шорты — особенно шорты — на Уайатте смотрелись просто прекрасно, но эту мысль Ник решил засунуть куда подальше. — Наслаждаюсь видом. — Вот как, — совсем не поверив в это, усмехнулся Уайатт в ответ. — В Австралии кенгуру так часто прыгают, что всю землю истоптали? Ник. Тут сплошная трава на километры вокруг. — Вон куст еще. — Ну вот и смотри на свой куст, — вздохнув, он напоследок махнул Хэмилтону рукой и поспешил зайти в трейлер. Солнце все еще сияло во всю, а ему ой как не нравилось ходить и чувствовать, как рубашка липнет к телу, и раздражаться из-за этого же. Оставшись наедине с самим собой снова, Ник вскинул голову, взглядом уткнувшись в бескрайнее голубое небо. Куст ему не был интересен совершенно, а вот перепалки с другом — еще куда ни шло. Странное чувство влюбленности не должно мешать им привычно переругиваться на те или иные темы и проводить время вместе. Вся проблема была, скорее, в личном пространстве и выдержке Ника. Он вздохнул и, поджав губу, все-таки посмотрел на куст. Определенно. Уж лучше на Уайатта смотреть, когда тот делает, например… Что-то. Приняв свою судьбу и то, что, возможно в очередной раз покажет себя с глупой и «влюбленной» стороны, он широким шагом направился к трейлеру и без задних мыслей потянул дверь на себя. … Возможно, ему следовало постучать. Но, наверное, тогда бы Уайатт отреагировал на всю сложившуюся ситуацию с юмором. Казалось бы, зачем парням стучать перед тем, как войти в их общий трейлер. Парни же. И когда один из них переодевается — ничего такого в этом нет. Парни же. Правда, один влюблен в другого, но он ведь не должен раскрывать себя. Парни же, блять. Именно поэтому ни один мускул на лице Ника не дрогнул, когда краем глаза он заметил спину Уайатта, как и час Олефф никак не отреагировал на это. Лишь на секунду посмотрел в ответ, чтобы убедиться, кто именно зашел, и продолжил стягивать с себя рубашку. Или только начал делать это. Так или иначе, Ник вдохнул побольше воздуха и сглотнул. В груди все заныло, когда он все же рискнул посмотреть на Уайатта снова, понимая, что это его действие останется незамеченным и тихо радуясь из-за этого. И если раньше он думал, что жарче этот день не станет уж точно, потому что близился вечер и погода обещала снизиться, то теперь в трейлере определенно стало на пару градусов выше, чем до этого. Он никогда не видел Уайатта голым. То есть, разумеется, они как и все обычные люди спали в трусах, но едва поняв, что именно творится в груди при виде сонного — да и вообще любого — Олеффа, Ник решил всячески избегать ситуаций, в которых мог бы случайно увидеть его тело и совершенно случайно залипнуть. Но сегодня определенно должен был начаться апокалипсис, раз уж Ник повел себя так по-глупому. Так неосторожно. Он широко распахнул глаза, почувствовав неожиданный восторг. Пропорции Уайатта действительно заслуживали того, чтобы остерегаться взглянуть на них; узкие бедра и тонкая талия, медленно переходящая в грудь, а затем и в достаточно широкие плечи. Кажется, целый рой родинок, перекатывающихся на светлой коже Уайатта, и его выпирающие лопатки, уже никогда не уйдут из воспоминаний Ника. Может, даже станут причиной кое-каких снов. — Ты так и будешь пялиться или присоединишься? — вдруг спросил Олефф, не глядя в сторону друга и продолжая искать в шкафу вещи. Ник увидел только его дрогнувшие скулы, потому что с такого угла смотреть больше было не на что. Кажется, удивление и смущение отразились на его лице. Вот поэтому он и избегал таких ситуаций. — Ник. Зеркало. — М-м-м, — глухо промычал тот, вытерев несуществующую грязь с лица, на самом деле просто прикрывая рукой заалевшие щеки. — Зеркало. — Не говори, что в австралии и зеркал нет, врунишка. Поняв, что ничего кроме этой шутки не последует, Ник улыбнулся и мотнул головой в знак отрицания. В голосе Уайатта звучала лишь насмешка и что-то еще необъяснимо мягкое, но Ник просто старался не думать о том, что в момент лицезрения выглядел как настоящее животное. Ему уже было стыдно за это. И он бы обязательно извинился, если бы было за что. Если бы только мог понять, понял ли сам Уайатт суть этих взглядов. Но вместо этого просто подошел к шкафу, который был разделен на них двоих, и стянул свою футболку следом. Его радовало то, что маллет Генри Бауэрса стянули еще на площадке до того, как все они разделились и сели в машины. Он мог не беспокоиться о том, что вот-вот чертовы волосы отклеются, или вдруг откуда ни возьмись выскочит стилист с гневными криками. Пожалуй, единственным что вызывало волнение сейчас, был все тот же Уайатт, почему-то загадочно улыбающийся и никак не желающий отходить в сторону. До этого Ника не волновало то, что именно тот так долго и упорно искал в недрах шкафа, но теперь, оказавшись рядом, ему бы очень помогло, отойди Уайатт куда-нибудь в сторону. Но вместо того, чтобы прочитать мысли друга, Уайатт почему-то вздохнул, громко и многозначительно, и замер. Руки все так же пусты, хотя Ник видел на его полках примерно целую кучу вещей; кофт и футболок разных цветов. Сам он без лишних поисков выудил майку, которую мог бы вполне успешно надеть, если бы не одно «но». Чертово «но», мучавшее его на протяжении всех съемок этого злополучного фильма и не дающее даже вздоха нормального сделать. Как и сейчас. Кажется, будто весь воздух вышибло из легких, когда Уайатт повернулся к нему лицом и подошел вплотную. До этого расстояние между ними составляло всего метр. Теперь же Ник чувствовал чужое дыхание на своей груди, потому что выше Уайатт просто не дотягивал. — Ну вот опять, — достаточно спокойным, но сдавленным тоном произнес тот, гневно глядя ему в глаза и сведя брови к переносице. — Ты и сейчас сделал вид, что ничего нет, мудак. — Я… — Ник попытался произнести хоть что-то в свое оправдание, но мог лишь недоуменно хмуриться и сверкать удивленным выражением лица. — Возможно, потому что ничего действительно нет. Стой, к чему ты вообще клонишь? — К чему я вообще клоню? — передразнил он, вскинув руку и обвинительно ткнув пальцем в грудь парня перед собой, с силой надавливаю на кожу с каждым своим новым словом. — К тому, что ты просто чертов трус, который не может признаться в собственных чувствах не то, что себе, а даже кому-то другому! Секунда, вторая. Уайатт замирает, часто дыша и смотря прямо перед собой, на то место, где ноготь оставляет на чужой коже небольшую впадинку. Во взгляде его карих глаз сейчас нет не единой связной мысли: затуманенный пеленой какой-то непонятной Нику эмоции, темнеющий и влажно поблескивающий, он медленно скользит по груди и шее, пока не переходит на лицо Ника и не оказывается в ловушке серо-голубых глаз. Уайатт сглатывает. Молчание длится слишком долго. Он приоткрывает рот и тут же судорожно прикрывает его. Их зрительный контакт все еще не прерывается, и парень вдруг понимает, что скрывать нечего, что ожидание было слишком затянутым. Поэтому он припадает к груди Ника рукой, проходясь ладонью по коже и сжимая зубы от того, насколько приятным это кажется — вот так касаться его. Разумеется, Уайатт не ждет того, что его могут послать куда подальше, потому что он знает, что этого не произойдет. Просто продолжает упрямо смотреть в глаза Ника и невзначай касаться его груди. В глазах напротив на минуту сверкает что-то, чего можно было бы испугаться, но русоволосый тут же моргает несколько раз и отводит чужую руку в сторону. В воздухе повисает четкое «какого хрена?», но, не видя в этом ничего такого, Уайатт просто напросто выворачивается из его хватки и обвивает руки вокруг шеи. Он выглядит совершенно невинно и даже вскидывает брови, будто бы спрашивая, что не так. А в ответ получает только молчание. Потому что все эти действия просто выбивают почву из-под ног и Нику требуется время, чтобы осознать, что именно происходит; грудь и живот горят из-за прикосновений кожи к коже. Ему кажется, что со стороны все это выглядит неловко. Ему кажется, что Уайатт — а если по-хорошему, то они оба — сошел с ума. Но вместо того, чтобы продолжить думать об этом, Ник сомневается всего мгновение. Одно короткое мгновение, которое заставляет Уайатта вздрогнуть всем телом: — Я думаю, что ты пожалеешь об этом, — а затем улыбнуться и коротко мотнуть головой, потому что нет, чертов ты идиот, все совсем не так, прежде чем мягко и осторожно впиться в губы поцелуем. Он буквально оказывается атакован. Всем; своими и чужими чувствами, цепкими и сильными руками, напряженными взглядами из-под опущенных век и частыми вдохами. Ник ответил почти сразу, громко выдохнув и обвив талию Уайатта руками, тем самым прижимая ближе к себе. Вместе с тем он услышал тихий стон, приглушенный из-за поцелуя, и почувствовал, как руки на шее размыкаются, скользя ниже и слегка царапая кожу короткими ногтями. Они блуждают по телу, оставляя после себя ощущение тоски; холодный воздух скользил по коже следом. Ему бы хотелось раствориться в этих прикосновениях, стать с парнем перед собой одним целом, чтобы вечно быть вот так близко и терзать губы в чувственном поцелуе, кусая их и оттягивая. Казалось, будто тем напряжением, повисшим между ними в воздухе, можно было резать металл. Чередуя поцелуи, Уайатт медленно, но настойчиво подталкивал Ника к кровати — делая это и больше интересуясь чужими припухшими губами, чем обстановкой в комнате, он даже не понял, кому именно принадлежала постель, а просто мягко толкнул парня в грудь, заставляя приземлиться на мягкие белоснежные простыни, и оседлал его бедра. На какое-то мгновение Ник выпал из реальности, разглядывая лицо нависшего над ним Уайатта; горящие лихорадочным румянцем щеки, огонь желания в блестящих карих глазах и сжатые в тонкую линию губы, которые так и хотелось вновь поцеловать. Он разомкнул губы, чувствуя сухость во рту, и протянул руку, зарываясь ею в чужие волосы. Кудри словно шелк ощущались на коже, скользя между пальцами, и сам Уайатт не смог сдержать улыбки из-за этой нехитрой ласки. Он наклонил голову, тем самым прижимаясь впалой щекой к его руке, ощущая, как приятное тепло проходится по всему телу… этот момент показался им таким невероятно ценным и хрупким, что поцелуи возобновились вновь только через одну долгую минуту. Ник обхватил его лицо руками, вдруг притягивая ближе к себе и страстно целуя; язык прошелся сначала по губам, затем по кромке зубов. По комнате разносились влажные звуки поцелуев, чередуемые вздохами и стонами; нетерпеливо ерзая на месте, Уайатт вырывал их из Ника раз за разом, до тех пор, пока терпению того все-таки не настал конец. Мир буквально перевернулся. Воздух выбило из легких, когда уже сам Уайатт оказался снизу. Его кудри разметались по подушке, горящий и удивленный взгляд пришелся по нависшему сверху парню. Уайатту определенно понравилось то чувство, посетившее все его тело и сладко стянувшее низ живота при виде распаленного Ника; сейчас тот казался таким… Опасным. Хищником, готовым накинуться на свою жертву в любой момент. Похожее выражение лица появлялось во время игры за Генри Бауэрса. Уайатт готов был отдать буквально все для того, чтобы видеть что-то такое как можно чаще, но сейчас он бы просто отдался. — Давай же, — удалось произнести с трудом. Ему не нравилось то, как Ник сдерживал себя; все еще медлил и боялся чего-то. Он развел ноги в стороны, даже не представляя как призывно при этом выглядит со стороны, и потерся пахом о бедро Ника. Видит бог, как долго чувство ожидания буквально убивало Уайатта изнутри, а теперь он понимал, что мучился не один. Все еще не веря в происходящее, Ник с трудом для себя переходил те границы дозволенного, что мучили его все это время. Сейчас Уайатт — раскрасневшийся, томно смотрящий из-под опущенных век и часто дышащий — был так близко, что только руку протяни, и убедишься в мягкости чужой кожи и шелка волос. Он наклонился, коротко коснувшись губами челюсти Олеффа и сразу перейдя ниже, неторопливо целуя всю шею, получая в награду тихие вздохи удовольствия; едва ощутимые прикосновения шли в сравнении разве что с легким дуновением ветра. Уайатт цеплялся за его плечи, не то притягивая ближе, не то просто ища опору, чтобы не свихнуться от этой нежности. Кожу приятно покалывало, но он позволял Нику делать это с собой, как бы сильно возбуждение не мучило их обоих, потому что каким-то шестым чувством понимал, что так надо. Что Нику это даже необходимо — убедиться в том, что никто никуда не сбежит. — М-м-м, — кудрявый прикусил губу, когда почувствовал толчок. Ткань штанов давила на плоть и стесняла движения, но он все-равно прочувствовал то, как возбужден сам Ник и какие именно усилия он прилагает, чтобы не… Чтобы «не». Черт, да Уайатт все время именно на это и напрашивался. С этой мыслью он обхватил руками лицо Ника, доверительно глядя в глаза и почти на грани слышимости шепча: — Я хочу тебя, — с той самой хрипотцой в голосе и явным желанием во взгляде. Ему было всего шестнадцать, гормоны били по мозгам не хуже любого самого сильного наркотика, и практическое бездействие парня, нависшего сверху, буквально приносило боль. Поэтому он мягко поцеловал его и вместе с тем вскинул бедра, вырывая с губ обоих неконтролируемые стоны удовольствия. Он прикрывает глаза, сглатывая; в этой всепоглощающей тьме взрываются сотни и тысячи фейерверков. — Всегда хотел… Ник, я… Конец фразы не успевает слететь с губ, заменяемый протяжным стоном; внизу все сладко заныло, вместе с дрожью разливаясь по всему телу. Выгибаясь и прижимаясь затылком к смятой подушке, краем глаза Уайатт заметил только движение руки Ника, полностью сосредоточившись на том, что творится внизу, что Ник творит с ним. Его ладонь сжимается вокруг основания, нарочито медленно скользя по всей длине, задерживаясь на сочащейся смазкой головке и повторяя пройденный путь вновь, держась на определенном ритме, таком тягучем и нестерпимо медленном. Вверх-вниз, вверх-вниз… вверх. Вниз. И взгляд. Взгляд, прожигающий насквозь. Будь у Олеффа силы, он бы обязательно спросил, что такого интересного Ник нашел в его лице, но мог лишь сжимать простыни в кулаке и выдавливать из себя жалкие звуки, скачущие по тональности от особенно громких, до тихих и предназначенных только для одного человека. Кажется, будто Хэмилтон был готов играть в эту игру вечно. Он жадно впитывал в себя образ стонущего Уайатта, его выражение лица и малейший выдох, каждый из которых буквально ударял ниже пояса. Не жди он этого момента так долго, возможно, дал бы себе куда больше времени для того, чтобы насладиться видом, но вместо этого Ник остановился и медленно стянул с парня нижнее белье — единственное, во что тот был все это время одет. И почему-то осознание этого как никогда смутило Ника, но он не дал стыду охватить себя полностью. Темно-красные боксеры, больше не имеющие никакого значения, отлетели в сторону; ник старательно не задерживал взгляд на чем-то конкретном, пока справлялся с собственными штанами и бельем, точно так же забывая о них спустя пару секунд. Он вновь навис над Олеффом, проводя языком влажную дорожку по его шее, руками обхватывая за колени — нежную кожу под ними — и подтягивая ближе к себе. Простыни съехали ниже вместе с Уайаттом, который тут же обвил ногами талию Ника, несильно, но ощутимо пнув его пяткой по копчику. Для них обоих все происходило слишком медленно, каждый взгляд и каждое движение навсегда отпечатывалось в памяти вместе с ощущением пальцев на коже, когда на самом деле прошло всего лишь несколько секунд, полных чего-то сумбурного и животного, того, что уже некоторое время творилось между ними. Но даже так, в этом всепоглощающем «чем-то» все еще было место для нежности. И, кажется, будет всегда. Зная, как на самом деле волнительно чувствует себя Уайатт, — потому что и сам ощущал мелкую дрожь во всем теле, — Ник не торопился и ни к чему не принуждал. По большей части, ему было интересно и вместе с тем хотелось изучить парня под собой полностью, выяснить расположение всех его болевых — и наоборот — точек, реакцию на каждую из них. Словно бы какой-то путешественник-неумеха, он блуждал руками по его телу, сжимая там, где надо, и где — нет, скользил сухими губами по коже; с шеи и плеч медленно опускался к часто вздымающейся груди, выпирающим ребрам, которые успешно пересчитал, а затем и к впалому животу, что-то и дело напрягался и подрагивал от всех этих нехитрых ласк. И эмоции, бушующие в груди, рвущиеся наружу с целью сломать ребра и разорвать живую плоть на кровавые куски, были в сравнении точно такими же яркими, что и при открытии того же сраного Эльдорадо. Что-то странное подкатило к горлу, когда дорожка из поцелуев дошла до тазобедренных косточек; они выпирали не сильно, и, не будь так сосредоточен на собственных действиях, Ник мог бы и не заметить их. Но, гонимый жаром желания, что липким слоем предвкушения осело на коже, он не просто сжал косточки зубами и обвел языком, нет, он всосал кожу внутрь и оставил на ней пару засосов — симметричных, на каждом из бедер, даже несколько на животе. И все-таки решился посмотреть вниз. При этом легком движении член Уайатта мазнул ему по шее; удивительно, как много смазки выступило на головке за все то время, что Ник так сосредоточенно игрался с телом Уайатта. Потому что это нельзя назвать по-другому. Было так хорошо, так нестерпимо приятно получать и чувствовать ласку… пока светлая макушка Хэмилтона спускалась все ниже и ниже, сам Уайатт наоборот, буквально взлетал. То было удовольствие, что все так же болезненно крутило внизу живота, и жар от каждого прикосновения. Кажется, Уайатт не просто часто дышал и цеплялся пальцами за простыни, не просто сладко жмурился и слепо толкался бедрами навстречу теплу чужого тела: он стонал и всхлипывал, в тот момент даже не думая о том, как жалко выглядит и звучит. Но он и не думал, как высоко может звучать его голос, пока Ник не взял его член в рот, вбирая плоть почти до самого основания. Все тело выгнуло, резкий контраст ударил по всем нервам; всего секунду назад легкий ветерок из приоткрытого окна оставлял на коже узоры из мурашек, а потом резко перестал иметь значение, заменяясь сильным жаром. Окно… возможно, им двоим следовало вести себя потише. Но, скользнув мутным взглядом по форточке, Уайатт тут же забыл об этой мысли. Она выбилась из его сознания вместе с очередным стоном, очередной вспышкой удовольствия и движением головы Ника. Из-за всего этого Уайатт чувствовал себя таким слабым. Кажется, будто сам дьявол держал его за руки и ноги, не давая сделать хоть движение. — Дьявол, — беззвучно выдохнул он. Ник выпустил его член изо рта с соответствующим звуком, и провел языком по припухшим губам, запоминая этот соленоватый привкус. И хорошо. Потому что Уайатт почти кончил. Он и не думал, что вроде бы такой трусливый и робкий по отношению к нему, Ник, может быть вдруг таким… — Дьявол! — повторил он твердо, но все еще тихо и слабо. То ли просто ругаясь, то ли заканчивая собственные мысли вслух. — Если не расслабишься, действительно побываешь в аду, — предупредил его Ник. Он сунул пальцы в рот, не жалея слюны; вряд-ли можно было бы просто постучаться в соседний трейлер и вежливо попросить смазки у Джейдена. Уайатт решил прикрыть на это глаза. От чего-то, но это действие его смутило… И заставило вспомнить о том, какой суровой может быть реальность. Вспоминая о последующей вслед за ласками боли, он почувствовал, как пальцы на ногах неосознанно поджимаются, но больше ничто не выдало его волнения. Липкий страх вместе с мурашками пробежался по позвоночнику. — Просто расслабься, — хрипло и горячо шепнул на ухо Ник, влажным и холодным пальцем надавливая на сжатое колечко мышц. — Просто расслабься, детка, и сорвешь большой куш. Глухой смешок прозвучал в самом горле. Уайатт поджал губу, ерзая на простынях и позволяя пальцу войти внутрь… Кажется, во всю длину. Это определенно приносило дискомфорт, но вместе с тем в самом дальнем уголке сознания мелькнуло… Почти грязное удовольствие. — Папочка, позволь мне вдохнуть? — он вскинул брови, шипя; вместе со вторым пальцем начались движения. Но, кажется, никакая боль не способна была усмирить его возбуждение. — По-моему… — Ник сглотнул, блуждая по его лицу не читаемым, темным взглядом. — Такого фильма я не смотрел. Уайатт приоткрыл рот, пытаясь выдавить из себя хоть слово, пока еще один палец осторожно растягивал его, а затем почти вызывающе произнес: — Я тоже. В любой другой ситуации Ник бы рассмеялся, громко и задорно, но сейчас мог только сжимать зубы и со свистом вдыхать воздух через нос. Он и так был на грани. И Уайатт знал, видел это. Пальцы продолжили растягивать и надавливать на упругие стенки уже куда более активнее, с каждым движением воздух проникал внутрь небольшими глотками. Они дрожали оба. Ожидание чего-то прекрасного всегда такое долгое. Ник так и не понял, сколько времени прошло с того момента, как голос Уайатта вновь нарушил напряженную тишину, воцарившуюся между ними, лишь только когда пальцы начали скользить совершенно свободнее, чем до этого, и перестали приносить кудрявому явный дискомфорт, он решил — пора. Оперся руками о простыни напротив головы Уайатта, пришелся по его красному лицу даже более, чем многозначительным взглядом. Возможно, он просил разрешения. Возможно, — на самом деле, совершенно точно, — он все еще не верил ни во что из того, что происходило в этот момент. Кажется, Уайатт знал это лучше него самого, потому что почти ласково улыбнулся, проводя по щеке нависшего сверху парня рукой, и коротко, почти незаметно кивнул, сглатывая. А потом не понял, чего хотел больше — зажмуриться от стрельнувшей в пояснице боли или распахнуть глаза от того же чувства. Ему было приятно видеть, как лицо Ника принимает действительно удовлетворенное выражение, слышать частое биение его сердца практически под рукой, скользнувшей ниже по сильной груди, и тихий, сдержанный стон на уровне уха. Это чувство показалось каким-то больным, казалось таким до тех пор, пока боль не прошла и медленные толчки не стали более частыми, пока Уайатт не почувствовал удовольствие от всего этого. Он мог бы сказать, что прошла целая вечность, но эта мысль ускользнула из сознания с такой скоростью, с какой обычно человек выныривает из кошмара, и больше ни о чем думать не получалось. Будто бы вместе с очередным движением Ник задел внутри него тот узел, что почти болезненно давил на сознание, покрывая рассудок пеленой желания. Задел и продолжал задевать, заставляя выгибаться и подмахивать бедрами навстречу движениям, потому что с каждым таким глубоким и резким толчком по телу разливалась сладкая истома удовольствия. Она текла по венам, пульсировала в голове, бухала по ушам вместе с ударами беспокойного сердца. Уайатт метался по кровати, слыша ее скрип и видя, как с боку на тумбочке трясется открытый альбом с рисунками. Кажется, будто лицо человека на одном из листов исказилось в гримасе осуждения; резкие линии карандаша переходили в плотно сжатые губы, морщины меж сведенных к переносице бровей и темные, недовольные глаза. Но вместо того чтобы и дальше думать об этом, парень отвернул голову, вжимаясь пылающим лицом в мягкую подушку и кусая нижнюю губу. Он бы хотел стонать в голос. Он бы хотел раздвинуть ноги еще шире. Он бы хотел снова назвать Ника папочкой и уже без шуток. Он бы хотел сделать так много, так бесконечно много, но он чувствовал не только поступающий вместе с каждым толчком оргазм, но и усталость. Он бы хотел отрубиться прямо сейчас. Обхватить Ника за широкие плечи… Это, наверное, единственное, на что ему хватило сил; поднять руки и обвить их вокруг чужой шеи. Он мог надавить пальцем на сонную артерию и почувствовать частый пульс, пульс загнанного зверя. При огромных усилиях, но все же приподняться и дотянуться ртом до его уха, что-то горячо шепнув, и почти сразу же сжать мочку губами… В голове было столько мыслей, столько картин и неясных образов всего того, что хотелось бы — и теперь можно было — сделать. Но вместо всего этого Уайатт мог только мычать сквозь плотно сжатые губы, чувствуя, как простыни неприятно натирают кожу, но совершенно не обращать на это внимание, просто получая то самое, греховное удовольствие, которое так долго ждал. Не то чтобы Нику подобный расклад событий не нравился. Скорее, вид разомлевшего и уставшего из-за ласк парня вызывал у него довольство. Потому что причиной такого его состояния являлся именно он — Ник, так долго видевший что-то такое во снах, мечтавший об этом каждый раз, оказываясь наедине с самим собой. Он чувствовал, как Уайатт изредка сжимал его член внутри себя, будто прибывая в судорогах — осознанно ли, думая о том, какое удовольствие приносит Хэмилтону, или случайно, не отдавая себе отчета больше ни в чем. Это не имело значения, потому что, так или иначе, хорошо было им обоим. И очень скоро это удовольствие достигло пика. Первым, запрокинув голову, выгнувшись всем телом, смяв простыни в кулаках и дав волю голосу, кончил Уайатт. Он приоткрыл рот, почувствовав неприятную сухость на языке и деснах, и позволил несдержанному стону сорваться с губ. Вместе с тем все тело буквально взорвалось, то приятное чувство, наполняющее его до этого, достигло таких невероятных размеров, что на одну долгую минуту он замер в таком положении, ожидая того момента, когда оргазм стихнет и белесая жидкость перестанет извергаться из пульсирующего члена урывками. Ник продолжал вдалбливать его в жалобно скрипящую кровать. Кровь в ушах шумела, смешивалась с ударами сердца и стонами — своими и чужими. Ему так же не понадобилось много времени, к тому же, вид такого Уайатта не мог не приблизить его к концу. Толчок, еще один… Все тело натянулось, как струна, замерло в напряжении, носом ник уткнулся в шею Олеффа, протяжно застонав следом. Медленно, но все это стихнуло; чувства в груди прекратили метаться, дыхание пришло в норму. Он прикрыл глаза, медленно привставая и тут же мешком сваливаясь рядом с Уайаттом. Их обоих все еще потряхивало и сладкая истома не покинула ноющие тела. На какое-то время повисла тишина, не тяжелая, но полная звуков сбитого дыхания и шуршания простыней. Из приоткрытой форточки доносились только звуки природы; пение птиц и шум листвы. Умиротворение. Никакого напряжения. Никто из них не проронил ни слова, да и не за чем это было. Особенно все стало понятно, когда спустя еще пару минут Ник нехотя, но все же стянул одеяло со своей кровати, находившийся рядом, и накинул на них. Уайатту даже не хотелось возникать по поводу того, что они оба потные и грязные, с засохшей спермой на животах. Он поерзал на месте из-за неприятного чувства внизу, понимая, что не только на них… Перекатился на бок и нос к носу встретился с Ником, его усталым лицом и лукавым взглядом, в котором так же сияло еще множество эмоций. Мягко улыбнулся, видя, как следом улыбка расцветает и на чужих губах. Ведомый каким-то странным чувством нежности по отношению к этому идиоту, Уайатт потянулся и коротко чмокнул его в уголок губ, тут же заваливаясь обратно на подушку и сонно зевая во весь рот. Ник не успел ни взять инициативу в свои руки, ни возмутиться в ответ. Ему бы действительно хотелось поцеловать Уайатта по-настоящему еще раз… Но в какой-то момент он подумал, что торопиться не за чем. Прикрыл глаза, пару раз матнув головой. Верно. У них есть время всего мира. С этой мыслью он перекинул руку через уже уснувшего Уайатта. С этой мыслью он прижал его к себе, зарываясь пальцами в отросшие кудри волос. Глубоко вдохнул. И с этой же мыслью уснул следом за ним.