Комплексы

Любить себя было нормальным состоянием Глеба. В подростковом возрасте к приезду брата он мог провести перед зеркалом не один час: и кудри надо поправить, и внешний вид поопрятнее сделать. Старания всегда окупались: Вадик мог часами шептать разомлевшему Глебу о том, какой он красивый, какой ломкий, будто хрусталь, как его хочется рассматривать и касаться. Глеб и сам свою болезненную худобу любил — она ему подходила. Лицо сразу фактурнее, моложе, фигура интереснее. В настоящий момент же Глеб стоял перед высоким зеркалом, на раме которого красовались кованые розы, и в отражении он видел совсем тоскливую картину: второй подбородок уверенно намечается, руки пухлые, ещё и живот. Глеб напоминал себе мишку. Привередливо обхватил руками бедро, пальцы не сомкнулись совсем, а ведь раньше оставался едва ли сантиметр. Ныне Глеб не нравился себе, значит и Вадиму нравиться он не мог. Мерзкой гнусавой змеёй закралась к нему мысль: а терпит и молчит потому, что все равно, разлюбил. Смешно от этого было, не более. Глеб не понимал, как люди смотрят на него по два часа, он же совсем некрасивый. Появилось желание спрятаться от всего мира так, чтобы его никто не видел. С тех пор Глеб начинал медленно, но упорно обновлять гардероб. При случае находил джинсы свободнее, футболку неизвестного миру размера, кофту мешком. Вадима стеснялся невообразимо, не мог раздеться перед ним спокойно, уверенно себя в постели не чувствовал. Думал, что все у них надуманное и игрушечное. И страсть тоже. Вадим ничего не понимал, но из-за редкого секса бесился невероятно. Стабильность вымерла в их отношениях, все чаще Глеб стал отказывать, а в редкие моменты близости он закрывался, точно хотел исчезнуть или отдалиться, и позы стали нелюбимые, незнакомые. Интимность почти исчезла. Недосказанности между ними начинали напрягать обоих, появились ссоры. Они ещё сильнее доводили Глеба до отчаяния, до желания сесть на изнуряющую диету и голодать, ради идеала и своего спокойствия. Вадим просто не понимал, что происходит, старался отдавать все свое внимание Глебу, всегда был рядом, ухаживал, как за малолеткой — то цветы подарит, то сладенькое, то книгу. Делал комплименты разной степени пошлости, но ничего не помогало. Глеб от этих подарков прятался, избегал лишнего внимания. Секс для него был теперь странным обязательством, на которое он наложил свои негласные правила: никаких взглядов, никаких открытых поз и долгих объятий. Все больше времени он проводил у зеркала, пылая от ненависти к своему телу, и ненавидел он уже не только лишний вес: нос картошкой, отвратительные волосы, короткие пальцы. Глеб считал себя мерзким. А тут убежать не смог. Вадим поймал, прижал к стене. Его прохладные мозолистые руки сильно, но будто заботливо, сжали шею. Вадим целовал, даже не получая отдачи. Опасливые и медленные действия напомнили Глебу их первый раз, когда он сам так же ломался, хотя и не был против. Тогда он хотел и был готов, ничуть не стеснялся. — Наконец-то я дорвался до тебя. Думал, что ты на меня обиделся. Это так? — Нет, что ты, все хорошо. Я просто сильно уставал, вот и желания не было. Ложь. Глеб совсем не испытывал усталости и очень хотел секса, и совсем не важно какого: грубого или слишком нежного. Стоило об этом подумать, стеснение снова заставляло Глеба паниковать и отказываться от своих желаний. Теперь отказаться было уже поздно, поэтому Глеб шел за Вадимом на диван, вылез из штанов. Всеми силами он старался отсрочить момент полной наготы. А дальше, будто пытаясь ему помочь, Вадик поманил к себе рукой, и Глеб нерешительно сел к нему на колени. Было страшно, что брату слишком тяжело. Теплый и мягкий поцелуй отвлёк Глеба, завладел им полностью, и он едва ли не пропустил прикосновение рук к своей уже почти обнаженной спине. Вадим пытался его раздеть. — Не снимай, пожалуйста. Глеб схватил край футболки, оттягивая его едва ли не к ногам Вадима, и стыдливо отвёл взгляд. Ему не хотелось, чтобы до этого дошло. — Что, почему? — Я стесняюсь. Ведь теперь я толстый, и ты меня бросишь из-за этого, да? — С чего бы мне тебя бросать? Успокойся. Бледная шея Глеба, его кудри, скрывающие ее, пухлые мягкие бедра — все притягивало Вадима к себе, хотелось трогать и царапать, кусать и сжимать. Недели почти церковного воздержания давали о себе знать, и со всей своей невинностью Глеб был для Вадима сейчас как тряпка для быка. Слабый протест со стороны младшего и попытки оттолкнуть вынудили обратить внимание на лепет. Вадим смотрел в нервно мечущиеся голубые глаза напротив, так и не осознав причину такой реакции. — Я некрасивый, толстый. Ты ведь полюбил меня маленьким мальчиком, а не необъятным мужиком. — Ты прекрасный. Был таким совсем юным и остаёшься таким сейчас, запомни это. Вырастил же дурачка, который мне не доверяет. Все действия Глеба, все его заскоки, сложились в голове в одну картину. Вадим не хотел говорить о том, что Глеб уже полгода не менялся, как и его вес. Они вместе, и все было хорошо, пока из ниоткуда не образовались комплексы глубоко неуверенного в себе человека. — Вспомни, как ты взял меня у стены у себя в универе. Никаких подушек под поясницу, никакого комфорта. Ты держал меня на руках и так крепко сжимал мои бедра, мне нравилось потом смотреть на эти синяки, в форме твоих пальцев. А сейчас ты меня и поднять не сможешь. — Смогу, прекрати этот спектакль. Я тоже не худой, и даже не стройный, но ты меня любишь. В сексе на весу я не вижу ничего интересного и привлекательного, когда мы дома, и это единственная причина его отсутствия. У нас из-за твоих комплексов и в кровати нихрена нет. — Я не могу спокойно оставаться перед тобой обнаженным, зная, что не привлекателен. Просто не могу убедить себя в том, что ты все равно меня любишь, что я очарователен, просто по-своему. Не могу. Твердолобость Глеба раздражала, а Вадим понимал, что это может продолжаться очень долго, пока он сам в себя не поверит. Можно только помогать и мягко подталкивать, поддерживать. — Ты должен просто принять себя. Решить, что ты такой, какой есть, неповторимый. Ты нравишься мне, нравишься окружающим сейчас. Выйди на сцену в начале концерта один, закрой глаза. И услышишь, как вокруг тебя тысячи людей начинают аплодировать, и все эти овации — тебе. Но ты будешь стоять перед ними все таким же пухляшом, не забывай. — Для них не важна моя внешность в этот момент. Они пришли слушать меня, слушать нас. — Так если не важна для них, почему же она должна волновать меня? Хочешь, я завяжу тебе глаза? Ты не будешь себя видеть, не будешь переживать. Ты будешь собой, комплексы уйдут хотя бы на десять минут. — Но я привык видеть тебя. Смотреть на твои эмоции. — Тогда перестань надумывать и пойми, что ты хорошо выглядишь сейчас и нравишься мне таким. И, нам пора на репетицию. Глеб мигом свалился с коленей Вадима, посмотрел так забито и обиженно, опять попытался растянуть футболку. С трудом прикрывшись, Глеб нацелился на свои джинсы, и уже нагнулся за ними. Вадим схватил его за бедра, грубо, больно. Прижал к себе поступательным движением да так и замер. — Чувствуешь? Ты виноват. Вечером мы ещё поговорим на тему твоей привлекательности. Глеб прижал к груди штанины, громко выдохнул и из-за смеха Вадима едва ли не упал. Вечером он задавит наглого брата к чертовой матери.