Нашёл

      Урараке даже не нужно открывать глаза, чтобы увидеть, — нет, почувствовать, — пристальный взгляд, прожигающий её насквозь, то раздевая, то, наоборот, представляя в таких откровенно-эротических костюмах, что даже думать о подобном стыдно. Урарака чувствует, но только смущённо улыбается и поворачивается в сторону Бакуго, протягивая руки и попадая в обжигающие крепкие объятия.       Вообще, Урарака та ещё сова. Бакуго — жаворонок. И когда эти двое живут вместе, это просто худшая смесь, потому что Урарака весь день похожа на сонного ленивца, ползающего по дому в поисках пропитания и банального тепла, а Бакуго в то же время усердно работает, немного прикрикивая и ворча на нерасторопную Очако. Как бы то ни было, с наступлением ночи она превращалась в такого энерджайзера, что начальник даже обещал выписать ей премию в следующем месяце, если её продуктивность не пойдёт на спад. Урарака всегда заступала на ночные патрули, Бакуго — на дневные, а их время вместе упало до такой позорной отметки, что даже некоторые хейтеры недоумевали и как-то в тайне ликовали, когда они случайно пересекались во время смены поста.       Урарака скучает иногда настолько сильно, что перебарывает собственную природу и пытается проснуться пораньше во время так часто несовпадающих выходных, чтобы хоть немного побыть с Бакуго наедине. Просыпается, но только из-за тихого щелчка двери и оглушающей тишины. И было так до того момента, пока Бакуго чуть ли не за шкирку притащил её к их общему боссу и не заставил того подписать прошение о недельном отпуске для обоих.       И сейчас в квартире слегка душно, стрелки часов лениво переваливают за полдень, а Урарака наряду с Бакуго даже и не думают вылезать из кровати, даря друг другу ленивые поцелуи, тихо смеясь и потираясь ногами. Одеяло ненужным комком свалялось где-то на полу, там же, таким же ненужным комком, находилась одежда, а Урарака прижималась грудью к крепкой груди Бакуго и зарывалась в его шею носом, водила шершавыми подушечками пальцев по спине и что-то шептала на ухо, опаляя его горячим дыханием, и Катсуки так жарко, так невероятно жарко, что он подминает под себя смеющуюся Очако и резко припадает к её губам.       Ведь Бакуго, вообще-то, тоже скучает.

***

      — Что ты хочешь на завтрак? — Урарака завязала пояс на коротеньком халате и ещё раз прошлась расчёской по мокрым волосам. — Катсуки?       А Бакуго смотрит и насмотреться не может, потому что вот эта маленькая заноза в заднице, эта красавица и будущая мать его детей — на самом деле его и ничья больше, и эй, как он вообще выживал, не слыша её раздражающего голоса столько времени?       — Тебя, — Бакуго хватает Очако за талию и сажает на кухонный стол, заставляя ту ойкнуть и сжать его плечи в попытке удержать равновесие; Бакуго от ощущения холодных ладоней на собственной разгорячённой коже ведёт. — Всегда. Везде. На патруле, — поцелуй, — после патруля. Сейчас. Раньше, — поцелуй, — через пять лет. Через десять. Я буду хотеть вечность только тебя.       Урарака ласково-нежно улыбается, зарывается пальцами в его волосы и притягивает Бакуго к себе, прислоняется лбом к его лбу и тихо-тихо, лукаво, так, как умеет только она, говорит:       — Звучит как клятва.       А Бакуго вторит:       — Это она и есть.       Урарака удивлённо выдыхает и счастливо смеётся, в то время как Катсуки быстрыми-быстрыми касаниями губ сцеловывает выступившие слёзы.       А потом Урараке плохо настолько, что она спрыгивает со стола и отталкивает от себя ничего не понимающего Бакуго, хватается за голову и падает на колени, потому что больно-больно-больно-больно, а на глазах слёзы появляются уже не от счастья, мутнеет, повсюду темнота, она слышит только взволнованно-перепуганный голос Катсуки, чувствует его прикосновения и пытается уйти от них, потому что жарко, потому что они обжигают, и Очако плачет, она не видит, слышит процентов на десять, а чувствует на весь миллион.

***

      Мир Бакуго рухнул в одно мгновение.       Злодей с неизвестной доселе причудой напал на Урараку во время ночного патруля и немного зацепил её, прежде чем она смогла коснуться этого ублюдка и отправить того далеко в сингулярность. Очако не придала небольшой царапине никакого значения, за что сейчас поплатилась адскими болями и впаданием в кому.       Они пробовали просить (читать: молить, Бакуго в прямом смысле рухнул на колени перед ним) Айзаву-сенсея стереть эту причуду, но тот лишь покачал головой и сказал, что вирус заразил практически все органы. Если бы они обратились раньше, то всё могло бы обойтись.       Если бы Урарака не молчала, когда Бакуго спросил в своей манере, как прошёл её патруль, всего этого можно было бы избежать.       Бакуго стал походить на собственную тень. Вряд ли существовал хотя бы день, который он провёл бы не в палате Урараки, слушая обречённый звук аппарата, а где-то в другом месте.       Злодеи ликуют, геройский мир в хаосе, Урарака, у которой отказывают жизненно-важные органы, медленно и мучительно умирает, а Бакуго умирает вместе с ней, проводя недели за изучением злодеев с похожей причудой, а сейчас, спустя три месяца поисков, откладывает в сторону ноутбук, любовно оглаживает бледные тонкие пальцы и ухмыляется.       Нашёл.