Danke

      — Ахуеть и не выхуеть нахуй! Это что за хуйня?! Какого хуя?! Вы ахуели совсем?!       Сине-зелёные капли медленно скатывались по тёмным бровям вниз, на щёки, очерчивая скулы. На длинных ресницах застыли красивыми сферами, чуть блестящими в свете закатного солнца, а на губах оставили чуть заметные следы акварелевой дорожки.       Глупо. Но в тот момент шок лишь слегка перекрывал острое желание прикоснуться к губам, что так сильно походили на произведение искусства. Я даже чуть поддался вперёд, но остановился, почувствовав на щеке касание.       Арсений Сергеевич медленно провёл большим пальцем по моей коже, широким мазком размазывая прохладную воду. Его ледяные глаза странно мерцали, зрачки темнели глубиной и расширялись с каждым долгим мгновением. Он дышал тихо и медленно, пропуская воздух сквозь зубы, и опахивал меня свежим ароматом морозной мяты.       Я покрылся мурашками то ли от того, что окно всё ещё было открыто, то ли от того, что его палец оказался на моих губах, слегка надавливая. Снова поднял завороженный взгляд на немца и неосознанно только начал приоткрывать рот, когда в комнату вошла мама:       — Антон, что произо-... О боже! — мы отскочили друг от друга, как от огня. Я громко стукнулся о стекло окна макушкой, тут же трезвея, а Попов отошёл на пару шагов, поворачиваясь к двери полуоборотом и засовывая руки в карманы брюк (отчего они ещё сильнее натянулись, приковывая взгляд, да, блять), — Антон, опять ты пьёшь краски! Сколько можно? — мама подлетела к старенькому комоду, через плечо кидая на меня ненавистные взгляды. Я нахмурился, вспоминая основную проблему вечера. Что там случилось? А, точно: пиздец, — Арсений Сергеевич, вот, держите, — впихнула в руки немца футболку. Так, стоп, мою футболку. Я посмотрел на мужчину хмуро, а тот ухмылялся, наблюдая за сменой моих эмоций с каким-то садистским удовольствием. Вот сука!       — Мама! Можно тебя на минутку, — выволок родительницу из комнаты за руку и уже было хотел закрыть дверь, но, кое-что вспомнив, резко развернулся, снова врываясь в своё личное пространство.       Арсений Сергеевич уже успел расстегнуть две верхние пуговицы теперь очень красочной рубашки и остановился, стоило мне появиться в помещении, одарил меня всё ещё насмехающимся взглядом, будто намеренно продолжая показательно-горячо расстёгивать рубашку. Я очень сильно постарался не залипнуть, не попасть под влияние ауры мужчины.       Так же показательно подошёл к подоконнику, не прерывая зрительного контакта, смял рисунок и кинул его в раскрытое окно.       — Schädlicher Junge*, — прошипел немец, вызывая во мне новый взлёт возбуждения. Я удалился так быстро, как только мог, что не особо помогло. На ходу пришлось поправлять штаны.       Мама на кухне ставила на стол ароматные блюда, раскладывала цветастые салфетки, напевая что-то под нос. На ней была новая блузка и помада, её волосы были красиво уложены, а на руках сверкали украшения. Она выглядела прекрасно. Я даже улыбнулся, наблюдая, как её волосы переливались золотыми всплесками в закатном свете солнца, но затем меня что-то смутило, заставив вспомнить, почему, собственно, в штанах сейчас было так неудобно.       — Мам, что за хрень?       Она повернулась ко мне, закатывая глаза и скрещивая руки на груди, пытаясь выглядеть недовольно, но при этом блистая шикарной улыбкой и восхитительным светом в глазах:       — Антон, что я тебе говорила об употреблении ненормативной лексики в этом доме?       Я тоже закатил глаза, кусая щёки изнутри раздражённо и ощущая на языке металлический привкус. Вредная привычка, оставшаяся со времён младшей школы.       — Мама, не соизволите ли мне сообщить, что за ересь происходит?       Она улыбнулась ещё более солнечно, и я сглотнул кровавую слюну, расслабляясь. Мама слишком редко улыбалась так искренне. Посмотрела на меня одним из тех взглядов, которыми одаривают своих выросших детей родители в день рождения. Схватила за руку и проговорила полушёпотом:       — Антон, этот мужчина приютил тебя у себя на ночь, накормил и согрел. Не можем же мы не отблагодарить его, — я уже было собирался возмутиться, но она прервала меня, — Не обсуждается, сын. Человек пришёл к нам на ужин, и он поужинает с нами, — я впервые видел её настолько упёртой. Всё яснее ощущался запашок подставы. Пока не понимал, в чём она заключалась, но, видимо, разгадка была близка, — И вообще. Переоденься!       Я ещё сильнее возмутился, осматривая себя. Ну, возможно, штаны были маловаты и выглядели как сплошное пятно краски, возможно, майка была слишком велика и висела на мне мешком серой ткани, возможно, на носках была куча катышек и дырка на пятке, но, штаны эти я купил когда-то на концерте (на боку раньше была эмблема группы, но стирка — дама беспощадная), ткань майки была невероятно удобная и приятная, а носки были самыми тёплыми из всех, что лично я считал незаменимым качеством в квартире, где всё ещё не включили отопление.       Уже хотел было поделиться своим мнением, когда на кухню вошёл немец.       И о Боже. Почему эта футболка не могла так же хорошо сидеть на мне?       Ах, да. Как же я мог забыть. Я – дрыщ.       Стоит ли описывать всё великолепие этого мужчины? Его мужественность, его силу, его ауру спартанца, давящую на мозг? Его мышцы груди, будто нарисованные художником-анатомом, облепленные тканью вещи, что была меньше на пару размеров, его руки, натянутая кожа которых выглядела как мягчайший бархат? Думаю, что нет.       От осознания, что так богично обхватывала его торс именно моя майка(с моим запахом и моими частичками кожи), стало жарко. Я, кажется, залип на пару мгновений, мечтая однажды подолгу одалживать его вещи, а когда очнулся, решил проверить, сильно ли это было заметно. Взглянул на мать и недоумённо свёл брови.       Она смотрела куда-то сквозь немца долгим взглядом, наматывала на руку полотенце и покусывала ярко-крашенные губы. Я чуть усмехнулся, замечая такую реакцию с некоторой гордостью, мол, да, Арсений Сергеевич может. Но потом понял, что меня смущало всё это время. Поведение мамы было очень нетипичным. Подозрительно похожим на кого-то.       Секундочку... На меня похоже.       Новое платье, макияж, стол, тыквенная каша... Не может ли это значить?.. Блять, нет.       — Ну, что? Сядем за ужин? — оживилась мать. Повернулась ко мне, недовольно дёрнула за растянутую майку, на что я не отреагировал, всё ещё находясь в своих кикнутых новой догадкой размышлениях. Тогда она выдохнула смиренно и пихнула меня к столу. Я послушно плюхнулся на жёсткий стул, не видя перед собой ничего, не ощущая запахов и не слыша звуков. Достал телефон, не следя за тем, что происходило вокруг, напечатал:

Антон Шестун Блять ребят У меня мамка походу к Попову клеится

      Пока ждал ответа на шок-сообщение, прикрыл глаза, чуть откидываясь на спинку стула. Звон посуды и монотонный бубнёж взрослых на житейские темы помогли собраться. И вот я уже мог думать.       Итак.       Маме. Нравится. Попов.       Факт.       Почему? Потому что новую одежду себе она покупала крайне редко (как бы я не настаивал), потому что не красилась вообще никогда, а тыквенную кашу готовила в последний раз, когда... В общем, не любила она тыквы резать, поэтому и каши готовила только в крайних случаях. А ещё я никогда не видел, чтобы она так легко улыбалась незнакомому человеку, да ещё и учителю, да ещё и моему учителю, с которыми у меня отношения, как уже известно, не очень хорошие были.       В кармане провибрировал телефон, и я быстро глянул на экран.       Оксана Суркова       бляяяяяять       пиздеец       Дима Позов       ахуеть       а откуда ты это взял?       Оксана Суркова       да кстати       может тебе показалось?       Я снова поднял взгляд на взрослых. Мама накладывала немцу ложками кашу, улыбалась мило и всё заправляла выцветающие пряди волос за ухо, чуть пряча стыдливо взгляд. Попов с военной выправкой сидел на стуле, подёргивая периодически мышцами (неосознанно, возможно, но мне казалось, что специально, чтобы меня побесить), которые перекатывались под майкой сложными рельефами, тоже улыбался в ответ. Причём, сука, без хитринок, без надменности и этой ебучей строгости. Вот же падла!

Антон Шестун Не показалось Я её такой с того года не видел

      Оксана Суркова       какой?

Антон Шестун Счастливой

      — Антон! — поднял всё ещё озадаченный взгляд и наткнулся на строгий прищур матери, через который только близкие люди смогли бы заметить искру веселья, — Сколько раз говорить? За столом не сиди с телефоном.       Она выжидающе смотрела на меня, а я насупился, отмечая, что она пыталась показать свою власть надо мной перед немцем. Красочно представил себя зверюшкой, способности которой демонстрировали публике.       Ну-ка, Антошка, положи телефон на стол! Давай, милый! И-и-и-и раз! Устройство лежит навзничь рядом с тарелкой, истерично дребезжа чередой новых сообщений, дрессировщик улыбается одобрительно, накладывая зверюшке кашу-угощение-поощрение, а публика ухмыляется, аплодируя.       Чтоб я сдох, да этот вечер грозился стать худшим в моей жизни!       Проблема была не в том(хотя, именно в этом она и была), что моя мать теперь фактически была моей соперницей. Боже. Да это даже звучит ужасно! Это ж что такого плохого в прошлой жизни сделать надо было, чтобы такое наказание в настоящем получить?!       По крайней мере, теперь не было сомнений в том, что я её сын. Вкусы-то у нас совпали на сто процентов.       — Сложно всё-таки воспитывать сына в одиночку.., — мама говорила это тихо, будто сама себе, но я заметил, как дрогнул кадык Арсения Сергеевича, он хотел что-то ответить, что-то рассказать, но она не дала, сразу переходя на активный, весёлый тон, — Вот, скажите, Арсений, Антон — плохой мальчик?       — Мам!       Я покрылся яркими пятнами стыда, неловко хмурясь, на что родительница лишь шикнула, не переставая улыбаться учителю. Услышал смешок с другого края стола и, повернувшись, наткнулся на бесяче-задорный взгляд мужчины. Он явно еле сдерживал издевательский смех, что значил чуть больше, чем обычный. Он отчётливо осознавал, почему я так покраснел, почему был так недоволен. И ему это нравилось. Он издевался.       — Нет. Могу Вам с уверенностью сказать, что Антон — очень хороший мальчик, — смотря на меня ледяными всполохами пламени глаз, проговорил Попов, — Одарённый, воспитанный, умный. Почти идеальный. Уже молчу про его развитые способности к немецкому...       Мама оживилась, откладывая салфетку, которую складывала в причудливые формы последние минуты три, в сторону и полностью поворачиваясь к мужчине, что всё не отрывал от меня пытливого, испытывающего взгляда:       — А знаете, Тошенька в детстве очень любил немецкий! Даже в школе на дополнительные занятия ходил! — восторженно повествовала она, не замечая, как мужчина напрягся и выгнул бровь. Блять, нет, остановись, — Особенно ему нравились произношения. Он мог часами пересматривать фильмы на немецком, толком не понимая, о чём шла речь!       Ой, мамочки! Куда же ты меня хоронишь?       Под заинтересованным прищуром учителя я попытался сползти со стула вниз, чтобы в дальнейшем просочиться сквозь прогнившие полы на нижние этажи, спрятаться. Не удалось, потому что ледяные переливы снова приковали к себе, не позволяя даже с места сдвинуться, не говоря уже о каше, что просто не лезла в горло.       — Правда? — нарочито восторженно ответил он моей маме, складывая руки на столе перед собой и смыкая пальцы в замок. Затем окончательно повернулся в мою сторону, не скрываясь, — Произношение и сейчас является твоей сильной стороной, не так ли, Junge?       И вот, сука, надо было ему это сказать так хрипло?! Так сексуально?! Да чтоб он провалился!       Игнорируя возмущение матери, я встал и, схватив с собой телефон, двинулся в сторону кухни, приваливаясь поясницей к шкафчикам покоцанного гарнитура.       Так вот. Проблема была не в том, что мама была теперь моей соперницей. Проблема была в том, что она ей не была.       Я желал маме только счастья, хотел, чтобы она улыбалась чаще и дома ночевала хотя бы половину ночей в месяц, чтобы одевалась так, как хотела и красилась так часто, как желала. И если для этого самого счастья ей понадобится Арсений Сергеевич... Я уступлю?       Они ведь и выглядели так, будто прекрасно ладили и дополняли друг друга. Так?       Я вырвался из размышлений и чуть высунулся из-за угла, наблюдая, как, мило улыбаясь друг другу, легко общались взрослые, безо всякой сложности проявляя чувства и посмеиваясь. Разница в возрасте была почти незаметна, да и сдружились они достаточно быстро.       А когда смогу я так же общаться с ним? И смогу ли вообще?       Не облегчало немало запутанную ситуацию и то, что Попов явно испытывал меня на прочность, читал как открытую книгу и химичил со струнами моего сердца, воздействуя полувзглядами-полувздохами. Для каких целей?       Нахмурившись и вмиг растеряв всё возбуждение, что копилось уже на протяжении пары часов, быстро напечатал на не записанный у меня ни под каким именем номер сообщение.       

Вы: Вы ведь специально это делаете да?

      Краем уха прислушался к тому, что происходило в зале, раздражённо смахивая оповещения из беседы.       — Сложно растить сына без отца, — шептал мамин голос, болезненно содрогаясь от одного упоминания этого... Помрачнел, сжимая и так уже потрескавшийся телефон чуть сильнее, чем необходимо, но тут же расслабляясь и ощущая напряжение, повисшее в воздухе, — Нет этой тяжёлой мужской руки, понимаете, Арсений Сергеевич?       — Понимаю, — его голос даже на немного не стал менее притягательным и горячим. Он всё ещё лился лавовыми потоками мне прямо в мозг, подогревал кровь, заставляя член, словно капитулирующий флажок, подниматься, — Антон — один из тех типов детей, которым иногда не помешает ремень в качестве воспитательной работы.       Мама что-то утвердительно отвечала, а я уже и не слушал, вытиснутый из реальности слишком реалистичными представлениями. Уши горели, дыхание сбилось и хотелось взглянуть на немца, понять, чего он хотел от меня, почему так издевался. Злость смешалась со жгучим желанием в ядрёную смесь, ядовитую и неприятную на вкус. С оттенком вины и стыда.       Пиликнул телефон, и на некоторое время стало тихо как в моей голове, так и в комнате(или тишина в голове перекрыла все звуки?). Я открыл сообщения и чуть не задохнулся от слепой ненависти.       Неизвестный номер:       Я не буду спрашивать откуда у тебя мой номер Junge.       А что я делаю?       Он прекрасно знал и давал мне знать, что он знал. Флиртовал, намекал. Пусть я и не был уверен насчёт его чувств, в том, что он был осведомлён о моих планах и не пытался даже меня остановить, я был уверен. Печатал быстро и порывисто, стараясь не думать о том, что в той комнате всё ещё находилась моя мама, искренне пытающаяся найти мне замену отца.

Вы: Возбуждаете меня играетесь мной Вы прекрасно знаете что делаете так ведь?

      Неизвестный номер:       Тебе так хочется поговорить об этом через смс когда рядом твоя мать?       Ты точно озабоченный Junge       И я тут не причём       Я со стуком откинулся назад, прислоняясь головой к дверце шкафчика. Как же меня бесил этот его я-без-понятия-о-каком-сексуальном-напряжении-идёт-речь тон.       А что если...       Новая мысль поразила меня в самую глубину сознания, стукнула в висок, вырубая.       А что если это было сексуальным напряжением только для меня? Что если все те «знаки», что я видел, знаками были только для меня? Что если на самом деле я просто доебался со своими чувствами к человеку, который вообще ни о чём подобном даже и не думал?

Вы: Зачем Вы пришли?

      Неизвестный номер:       Меня пригласила твоя мать       Я сглотнул тяжело, окончательно путаясь в собственных мыслях и догадках, спустился на пол, отрезвляющий холод которого, казалось, проникал в самые дальние отделы мозга, пробуждая, освобождая и принуждая принять жестокую реальность.

Вы: Только поэтому?

      Я хотел верить, что все мои догадки — ложь. Что мне только привиделось, что на самом деле был малюсенький шанс на совместное будущее с этим удивительным (наверняка удивительным) человеком. Я хотел верить, что мне не показалось, что мой перенасыщенный гормонами мозг не придумал всю эту историю от начала и до конца.       Неизвестный номер:       Ja       Но песочные замки рушатся. И моя волна накатила даже слишком стремительно.       Я даже не помню, как поднялся, не помню, как прошёл(а, может, пробежал) комнату, как выскочил из дома так быстро, что даже забыл телефон, не то что куртку и ключи, так быстро, что до меня даже восклики матери не долетели. Да и, к своему стыду, о ней я думал меньше всего.       Я шёл по холодной улице, не вспоминая о тёплой квартире, не слыша бурчание живота и не ощущая невероятного холода вокруг.       Глупо. Разве так разбиваются сердца?