«Выгода для двоих»

      — Прошу, отец... — он слезно просит, цепляется за подол одежды, пытаясь привести родителя в чувства, передать всю боль, скрывавшуюся внутри от всего происходящего. — Прошу! — мальчишка умоляет, старается донести смысл своих просьб, но непоколебимый пред слезами мужчина просто хватает единственного выжившего отпрыска за тонкие запястья, откидывая в сторону.        — Закрой рот. Ты мне нужен только для достижения поставленной цели, — мужчина шипит, подобно гадюке, хватает за подбородок мальчугана, сильно сжимая и притягивая его лицо ближе к себе. — Я отдам тебя ему... — он придвигается ещё ближе, цедит прямо в лицо, иногда пачкая брызжущими во все стороны слюнями. — И получу наконец свою власть, армию и величие! — откинув бедного подростка назад, отец мальчика заливается утробным смехом, покидая темные покои сына.       Мрак ночи окутывает своим одеялом помещение, иногда освещая светлые пряди Чонгука, так и оставшегося сидеть на коленях посреди собственной комнаты, где произошёл ужасный инцидент, оставивший в его душе горечь предательства и разлуки с родной семьей — хоть и такой не любимой. Слезы тонкими дорожками стекают из шоколадных очей, скапливаясь в небольшие капли на мужественном подбородке, бесшумно падая вниз.        Он — единственный выживший ребёнок в этой семье; единственный, кого из ранее рождавшихся детей не тронуло дыхание смерти; единственный, кого бы следовало держать подле себя после стольких несчастий и не выпускать из дома, изредка позволяя выглядывать через запертые оконца. Его отец не понимает, что после сумасбродной сделки лишится сына, о коем мечтал, навсегда; совершенно не смыслит в том, что после подписания желтого пергамента потеряет и свою истинную сущность, позволяя внутренним демонам вырваться наружу, дабы наконец прийти к логичному завершению цепочки своих действий. Хотя, возможно, он уже безумен.       Чон зарывается длинными пальцами в свои шелковистые волосы, оттягивая их на себя, стискивая до предела челюсти и стараясь нормализовать своё внутреннее состояние, медленно скатывавшееся в недра депрессивного настроя. Он просто не готов. Не готов связать свою жизнь с тем, кого не знает и о ком ходят немыслимые слухи, будоражащие кровь, заставляя волоски на теле вставать дыбом.        Стук в дверь заставляет Чонгука мгновенно успокоиться, замереть на месте с зарытыми в волосы пальцами, широко распахивая свои глубокие очи.       — Будь готов через час, иначе я сам выволоку тебя, — грозный голос отца пробирает до самых костей, вынуждая мальчишку стиснуть челюсти от обиды, опустить голову и с присущим ему мужеством сдержать новую волну нахлынувших на глаза слез.

***

       «Прошло несколько месяцев с тех пор, как мой родной отец отдал меня в лапы этого дикаря... Он совершенно не смыслит ни в каких человеческих нормах, присущих нормальным людям, жившим в городах или селениях. Он самый настоящий одичавший зверь и завоеватель — других определений я просто не в силах подобрать...       Честно? Ненавижу. Да, он чертовски хорош собой, но то, что я совершенно не понимаю того, о чем он говорит — злит меня ещё больше. Вот как можно было отдать единственного сына этому мужлану, не понимавшему ни одного моего разумного слова? Собственно, зачем я разглагольствую по поводу этого, если вынужден днями и ночами торчать только в его хижине?        Этот негодяй запретил мне выходить на улицу без его ведома после моих тщетных попыток сбежать, но ведь после моя решимость угасла, а его решение осталось неизменным. Раздражает. Бесит. Ума не приложу — зачем?        Чем это чертовски сексуальное животное способно помочь в завоевании близлежащих крепостей? Ну, возможно, силы ему не занимать, потому что мне пока что не удалось даже банально сдвинуть его с места, что можно говорить о нашей интимной близости, где всем процессом руководит только он? Тэхен не понимает меня, но, вместе с тем, не позволяет мне даже попытаться понять, а я хочу стать ему чем-то большим, нежели обычным куском уже медленно сгнивающего мяса, которое приятно трогать изящными пальцами...»       Размышления Чонгука прерываются, когда тонкий луч света пронзает иглой полумрак небольшого по размерам помещения, оповещая гостя о том, что хозяин удосужился прибыть домой. Мужчина вальяжной походкой проходит внутрь, пятерней зарывается в свои тёмные локоны, слегка поправляя их; его темные глаза рыщут в поисках подходящего для утоления жажды напитка, но после внимание вновь переключает на себя Гук, тихо сидевший в дальнем углу хижины, прямо на краю их совместного ложа. Пухлые розовые губы растягиваются в улыбке, а сам обладатель смазливого личика скидывает с себя всю одежду, оставаясь полностью нагим.        Чонгук краснеет, так мило заливается румянцем, голову отворачивает, хоть и понимает, что множество раз уже видел подкаченное тело своего любовника, но смириться с этим не может. С этим мужчиной он потерял свою девственность, отдал ему первый раз, который весьма болезненно отразился на душевном состоянии, потому что так больно никогда раньше не было. Чон сопротивляется, он не хочет — много раз пытался переубедить себя в обратном, но безрезультатно: просто не может переступить через себя и свою гордость, которую каждый раз растаптывают в порошок, втаптывая в грязь.       — Прошу, перестань... — сколько раз Гук просил его, но тщетно — дикарь ни слова не понимает на этом языке, лишь иногда хмыкая, рыча или поскуливая, словно животное. Самое ужасное, что Чон совершенно ничего в этом месте не имеет, он — выгодный товар, с помощью которого родитель достигнет поставленных перед собой целей, а Тэхен получает упрямую, но до одури сексуальную игрушку для развлечений.        Тэхен только дергает того за запястья сильнее, до хруста в позвонках тянет на себя, цепляясь руками в просторную рубаху парня, которую намеревается просто разорвать — словно и впрямь животное. Чон скулит, пытается сопротивляться. Он похож на беззащитного щенка, над которым ежедневно издеваются дворовые парнишки, причиняя немыслимую боль по всему телу. А здесь ещё и в большом объёме отхватывает упругая задница Гука.       — Ты чудовище! — Чонгук выплевывает ему эти слова прямо в лицо, когда слышит хруст хлопковой ткани, медленно разрывающейся по швам под натиском неимоверной силы.       В такие моменты мальчишка, преданный родителями, начинает ненавидеть Тэ за все то зверское обращение, хоть в глубине души и начинал испытывать малейшую симпатию, готовую перерасти в нечто большее, нежели обоюдный секс, а не изнасилование.       — Ненавижу тебя! — небольшие крупицы солёной влаги вытекают из уголков глаз, скатываясь по щекам, когда Тэхен силы прикладывает, чтобы влепить смачную пощёчину и перевернуть парнишку на живот, силком стаскивая оставшиеся элементы гардероба. — Ублюдок! — его лицо красное от слез, а также от того, что Тэ сверху наваливается, в постель свою вжимая безвольное тело, продолжающее безрезультатно сопротивляться.        Дикарь хрипит ему на ухо, облизывает мочку, стараясь территорию свою словно пометить, а после одной рукой медленно гладит по напряженной спине с красивыми мышцами, доходя до ямочек поясницы, слегка надавливая, заставляя Чона выпятить свой зад сильнее. Новый всхлип слышится под вождем, когда тот кусает больно в районе шеи, длинными изящными пальцами нащупывая упругие половинки. Мужчина облизывает свои перста, обильно смачивая слюной, а Гук громко вскрикивает, когда этот мерзавец с силой вставляет в него сразу два пальца, начиная больно гладить внутренние стенки, давя на них и совершая глубокие толчки, насколько это позволяли его длинные тонкие перста.        Мальчишка уже не сдерживает свои слёзы, пытается сопротивляться, но с каждым новым движением пальцев внутри себя непроизвольно выгибается, ахая от боли. Тэхен не церемонится — он этого не любит по своей натуре; родители так по-дикарски воспитали, как полагалось тогда в их краях, потому мужчина ни слова нормального не понимает, ни удовольствия иными способами доставлять не умеет.        Тэ рычит, скалится, когда Чон затылком ударяет в подбородок в надежде вырваться из этого плена, в коем оказался. Все ужасно затекает, болит и ноет, а этому извращенцу-дикарю плевать на комфорт — вообще плевать на других. Новое движение пальцами приносит очередную порцию боли, а Гук просто не в силах противостоять накаченному и достаточно статному мужчине, под которым его место находится тогда, когда тот сам этого пожелает       — Прошу... — Чонгук хрипит, он устал каждый раз вскрикивать от адской боли внутри себя, ведь Тэхен не даёт ему и дня отдыха — так что успеть залечить раны удаётся не всегда в нужное время.        Тэ делает последнее движение руки, а после с пошлым звуком вынимает пальцы, обхватывая измазанными руками аппетитные бёдра, немного отстраняясь назад, чтобы поставить длинные ноги в нужную позицию. Чон уже, кажется, сдался под таким напором, анус, как и он, ноет, но, похоже, сегодня на этом их совместное времяпровождение не заканчивается, потому что сам Гук приподнят над кроватью, коленями упираясь в мягкую перину, проваливаясь.       Тэхен ухмыляется, губы пересохшие облизывает, нижнюю прикусывая. Сейчас мальчишка такой уставший, сопротивляться не может, что доставляет истинное удовольствие главному герою этого спектакля — Ким Тэхену. Дикарь снова смачивает свои уста, пальцами впиваясь в бледную кожу ягодиц, раздвигая те в стороны широко, до боли.        Анус такой розоватый, сладко пульсирует, маня своим чистым видом, отчего тонкая струйка слюны стекает с уголка губ Кима, когда тот жадно её втягивает. Впиваясь в упругие половинки ногтями, оставляя небольшие красные полосы, Тэхен языком мажет прямо по пульсирующей дырочке, вынуждая Чона невольно ахнуть, ведь тот совершенно точно не ожидал ощутить в самом сокровенном месте розовый язык.       Тэ не ждёт, он сразу слизывает все, вновь проезжаясь по анусу, немного внутрь проталкиваясь, но лишь дразня мальчишку, который в руках простынь белую сжимает, пытаясь не показать, насколько ему сейчас хорошо. Дикарь ведёт ниже, доходя до бледно-розовых яичек, которые так легко могут уместиться у него во рту, что он и делает, все же слыша несдержанный стон Гука.       Ким посасывает яйца, лижет, внутрь всасывая, а после резко выпуская, воздухом их обдавая, отчего холод пробирает не в самом лучшем месте, заставляя Чона задницей непроизвольно вилять, лишь бы унять неприятное ощущение.        — Прошу... — снова просьба вылетает из уст юноши, кажется, совсем другая, сказанная в иной манере.        Ким не совсем понимает, но чувствует эту перемену речи в его голосе, поэтому просто безжалостно продолжает мять в руках яйца своего малыша, языком проталкиваясь внутрь, проходясь по гладким внутренним стенкам.        — Пожалуйста, — Чон скулит, словно волчонок, готов сквозь землю провалиться со стыда и от того, что вообще собирается сказать своему «хозяину». — Не мучай меня... Приступай!        Он вскрикивает на последнем слове, когда Ким улавливает его желание из-за накалившейся атмосферы и слишком сильной податливости своего мальчика. Немалых размеров член, увитый узорчатыми сине-зелёными венами, входит на половину в Гука, заставляя того сильнее выгнуться в спине и показать свою другую сторона, более... красочную.        Мальчишка сейчас такой блядски хороший, послушный местами, хоть и старался изначально доставить немало хлопот местному владыке Киму, но все же сдался после нескольких легких манипуляций, которые Тэхен раньше не использовал в своей практике. Чон губы часто облизывает, старается от собственной слюны избавиться, но все тщетно — та продолжает стекать на простынь, образуя мокрое пятно. С каждым новым движением внутри себя он глаза закатывает, красиво в спине выгибается, изящно волосы светлые назад откидывая, позволяя дикарю ухватиться за них.        Зарываясь всей пятерней в белокурые локоны, Ким тянет его на себя, до хруста в шейных позвонках, потрескавшимися устами нежной кожи спины невесомо касаясь, легкую дрожь у любовника своего вызывая.        — А-ах..! — Гук просто не в силах более сдерживать свои стоны, застревавшие у него посреди гортани.        Он стонет непристойно сладко, лаская этими пошлыми звуками острый слух Тэхена, который со звуком вдыхает аромат их пота, чувствуя этот запах звериного секса. Языком слизав выступившую на лопатках капельку пота — такую соленую и влажную — Ким сильнее наматывает шелковистые волосы на руку, жестко трахая, с новым толчком проникая все глубже и грубее, иногда проезжаясь членом по простате, заставляя в такие моменты Чонгука вскрикивать громче, заполоняя хижину этими звучаниями их соития.       Челка неприятно к широкому лбу липнет, когда красные щеки Гука уже горят неимоверно, а яростные движения сзади лишь приносят уже только одно сплошное удовольствие, а не боль, которую тот раньше испытывал во время их траха.       — Ну же! — Чонгук кончить уже хочет, чувствует, как оргазм медленной волной подкрадывается все ближе и ближе, накрывая подобно бушующему цунами.       Тело мальчишки содрогается в сладкой истоме, а Ким обильно кончает, вынимая наконец свой член. Белесая вязкая сперма начинает упрямо вытекать из широковатый дырочки, отчего Тэхен нагло запихивает её обратно, затыкая анус большим пальцем, нежно массируя по кругу.        Чонгук дышит часто, как и его партнёр, пытается в себя прийти, но этот непристойный палец не даёт, мыслями унося парня далеко от реальности — туда, где слишком хорошо и сладко.       — Кажется... мне придётся... научить тебя понимать... меня, а мне — тебя... — Чонгук говорить с запинками, паузами, потому что до сих пор в норму прийти от произошедшего не может. Он корит себя немного за то, что поддался жалкому удовольствию; за то, что прогнулся в спине под своим врагом и отдался его желаниям, но, кажется, это обоим принесло лишь незабываемые ощущения, мысли и дальнейший план действий по поводу сближения их тел не только в физическом плане, но и духовном.