Лёд и отнюдь не стальные нервы

      plisetsky: ну и хрен ли ты молчишь, свиная котлета?       yurii! : а что я должен сказать?       plisetsky: я не знаю, но ты, вообще-то, первый написал       yurii! : ой… правда, прости, я ошибся (￣▽￣*)ゞ       plisetsky: да чтоб тебя! забудь, пожалуйста, как выглядит мой аккаунт! свали!       yuri! : прости, Юрио       plisetsky: и не смей называть меня так!!!       Юрий шумно выдохнул и убрал телефон в карман джинсов. Становилось холодно. Осень резкими порывами начинала переходить в зиму. Плисецкий уткнулся носом в воротник куртки. — Знаешь, я недавно приземляла тройной тулуп, увидела Якова, краснеющего рядом с Барановской, я не знаю, какого чёрта, но блин, это было так угарно, — знакомый голос, следом знакомый смех, — короче, грохнулась я. Шумно так. Сладкий как всегда со своим «Карга!» проехал мимо и… — И что? — спросил парень, повернувшись к стоящим рядом девушкам. — О, — протянула Мила. — Юрочка! — Не надо, — Плисецкий поднял руки, — пожалуйста, меня так фанатки называют.       Бабичева пожала плечами. — Так что ты там хотела рассказать? — ухмыльнулся Юрий. — Проехал мимо, прыгнул четверной сальхов, отлично его приземлил и свалил, как последняя сволочь, — отчеканила та в ответ. — Нет чтобы мне помочь подняться! — Это фигурное катание, детка. Каждый старается, как может. — Юноша улыбнулся и пошёл прочь. — Вот… Отомщу тебе однажды же! Пожалеешь!!!       «Обязательно, Мила, обязательно!»       Тут до Юрия как-то странно доходит, что он не знает, что за девка шла рядом с Бабичевой. «У неё, вроде, из друзей… Только Георгий, если можно его другом назвать…» — думает парень. Плисецкий обернулся, но они уже пропали из виду. Может, оно и к лучшему…

* * *

      Тебя зовут Юрий, и последнее время ты слишком увлёкся тренировками.       Твой тренер вообще без понятия, что с тобой творится, он просто в восторге. Не то, что бы ты когда-то отлынивал или типа того, но сейчас ты очень стараешься. Тебе хочется.       Ты отрабатываешь каждую не получающуюся деталь, причём слушаешь Якова и даже не грубишь Барановской. Хотя, за любую грубость она может хорошенечко приложить с ноги в глаз. Но, на самом деле, этого ты сейчас боишься меньше всего.       Ты устал. Устал, как устают многие артисты за свою карьеру. Когда-то ты выиграл финал Гран-При. Когда-то. Это было давно. Лет десять назад, а то и больше.       Это было два года назад. Слишком недавно. — Ты, как я понял, снова хочешь перенести все четверные во вторую часть программы? — Яков уставился куда-то вперёд, опёршись локтями на бортик катка.       Ты киваешь. — Юрка, тебе жить надоело? — тренер хмурится и теперь поднимает глаза. Он смотрит прямо на тебя. — Пожалей свою костлявую тушку хоть чуть-чуть. — Моя костлявая тушка уже давно не костлявая тушка пятнадцатилетнего пацана, — бросаешь ты и в очередной раз проходишь заученную-переученную дорожку шагов, потому что тебе вновь кажется, что последний раз она выглядела недостаточно нежно. — Ага, вымахал до семнадцатилетнего, — ухмыльнулся Фельцман. Ты поднимаешь на него глаза на секунду. — Иди сюда.       Ты заканчиваешь последнее движение и послушно катишь к тренеру. Послушно? Да, похоже, ты не вымахал. Ты уменьшился до размеров пятилетнего мальчика, который во всём всех слушается. — Юра, — его голос намного более серьёзный, чем обычно, но какой-то… отцовский? — На моих глазах ты растёшь как юноша и как спортсмен. Ты уже одержал важные победы. Большие победы. Над другими фигуристами и… над собой. Ты… — Не надо, — слёзы подступают к уголкам глаз, а в горле завязывается узел и комком падает куда-то в гортань. Ты снова отталкиваешься от бортика, проходишь круг по периметру коробки и резким рывком делаешь прыжок. Четверной аксель. Твой конёк. И падаешь. Больно. Лёд холодным прессом впивается в живот, а скулу больно кусает прикосновение с морозной поверхностью. Ты чертыхаешься про себя. А внутри кто-то громко ругается. — Юрий! — последнее, что ты слышишь. А дальше — темнота, фиолетовые круги перед глазами.       Через некоторое время ты очухиваешься. Ты точно помнишь, как тебя вели на лавочку, как причитал Яков, как испугалась Барановская. «Яков причитал, — ты дико смеёшься в мыслях и хочешь сделать это физически, но тебе и так не хватает воздуха, — похоже, «пока».       Ты просыпаешься дома. Ну, точнее, в своей съёмной квартире. Кто же притащил тебя сюда? Ты пытаешься подняться, садишься на диване. Перед глазами всё ещё немного плывёт окружающий мир, но ты, опираясь на софу, медленно встаёшь. Через несколько секунд нос улавливает аромат… выпечки? — Кто здесь? — вроде бы, достаточно громко. Хотя, видимо, нет. Пересиливая себя, ты идёшь на кухню, ожидая увидеть тренера, Барановскую, даже Милу. Но… — Виктор?! — голос вернулся к тебе! Не, ну хоть какой-то плюс… Только вот он меркнет на фоне высоченного. Блондинистого. Такого знакомого. МИНУСА. — Ой, Юрио! — приторно улыбается Никифоров и возвращается к сковороде и оладьям. Ты успеваешь заметить серьёзность в его глазах. И она не такая, как обычно… — Присаживайся! — Где Кацудон? — ухмыляешься. — Неужели оставил своего голубка одного?       Виктор никак на это не реагирует. Он просто ставит на стол тарелку с оладушками и чашку чая. Садится напротив. И смотрит. «Боже, прекрати так смотреть!» — проносится в твоей мутной голове, после чего ты с недоверием отхлёбываешь чай. Будь у тебя состояние получше, ты бы сначала допросил Виктора о напитке и заставил попробовать, а уже потом пил сам, но ты слишком плохо чувствуешь себя для этих процедур. — Как ты здесь оказался? — Неважно, — Никифоров отрезает эту фразу, словно бензопилой. Неприятная дрожь пробегает по твоему позвоночнику. Недо-тренер подходит к окну, становясь к тебе спиной, и продолжает: — Давай-ка о тебе. Ты совсем перестал жалеть себя, Юрио. — Серьёзно? Даже когда говоришь нормально, будешь так меня называть? Прости, но мне это прозвище надоело, — ты отворачиваешься, скинув волосы себе на лицо. — Юра! — он стукнул кулаком по столешнице. — Прекрати! — А ты не повышай на меня голос!!! Знаешь ли, — жёстко, гордо, резко, — когда ты мне был нужен, ты попёрся за границу! — Юра, — Виктор положил ладонь на лоб, — я не хотел кидать тебя… — Но кинул. — Ешь. — Не буду! — ты отталкиваешь тарелку и намереваешься выйти из кухни. Но тебя останавливают, положив руку на плечо. Ты замираешь, полный злости, обиды и… всё того же уважения, трепета к этому человеку. — Просто выслушай меня, Юр.       Ты, в конце концов, киваешь. — Благодарю, — Никифоров поправляет чёлку. — Юра, я безумно поражён твоими успехами. Ты очень целеустремлённый, сильный и… — Достаточно, я понял. — Ладно. Но ты должен поберечь себя, — кажется, он типа улыбается. — Ты очень много работаешь. И, судя по всему, совсем ничего не ешь. Ты ИМТ давно высчитывал?       Ты обиженно отворачиваешься и выкидываешь что-то типа «Недавно… восемнадцать и три»*. Виктор мотает головой: — Это плохо, мальчик.       Ты бы сказал, что уже давным-давно не мальчик, но почему-то промолчал. Никифоров сказал про правильное питание и что-то ещё… Больше ты ничего особо не слышал. Голова раскалывалась, а руки тряслись. — Есть обезболивающее?.. — прошептал ты, падая на пол, но тебя успел подхватить Никифоров. — Витя, я сейчас не шучу… дай чего-нибудь… Откуда ты вообще взялся?..       И ты снова уснул.

* * *

      Тебя зовут Виктор, и ты вообще не в курсе, что творится.       Ты давно уже прижился в Японии со своим молодым человеком, и тут Яков (или не Яков, ты уже не помнишь) присылает видео с одним тренировочным прокатом Плисецкого. Ты его, конечно же, посмотрел и был безумно приятно удивлён тому, как изменился Юрий за эти два года. Он явно возмужал, отработал технически многие ранее не удававшиеся ему элементы… Но выглядел больным. Чёрт возьми, такое ощущение, что он выдавливает из себя на каток последние силы.       Ты немедля отправился в Россию. Ты знал, что это такое. Ты понимал. Но назвать это никак не мог.       И прибыл не вовремя. Или вовремя?.. — Здравствуйте, — улыбаешься ты, в общем, как всегда, подходя к борту до боли знакомого катка. Фельцман поворачивается к тебе, отвлекаясь от наблюдения за носящимися по льду фигуристами. — Ой, какие люди! Виктор…       Тренер обнял тебя, пожав руку. Ты издали пристально смотрел на Юрия. Яков что-то говорил насчёт Милы Бабичевой, потом про Поповича, а когда дело дошло до Юры, он замолчал. Видимо, заметил, что ты его вообще не слушаешь. А может, не поэтому. — Думаю, что творится с Плисецким, ты видишь прекрасно. Ему нужна помощь, Витя. Твоя помощь. — Фельцман поднял на бывшего ученика глаза, в которых как бы застыл вопрос… просьба? Вполне.       Тренер потом говорил ещё, ты вышел. И тут же вернулся назад, потому что услышал крик Якова и Лилии. «Вот идиот…» — подумал мужчина.       Через пару часов он уже пребывал на съёмной квартире «виновника паники» и жарил оладушки. Юрий появился в дверном проёме нескоро и, мягко говоря, офигел, увидев тебя.       Ты попытался его накормить и даже серьёзно поговорить, но тот задумал уйти и… не смог. «Опять откачивать!» — и с этой мыслью ты переносишь юношу в небольшую залу, кладёшь обратно на диван, потом подносишь к носу нашатырь. Срабатывает, как дай Бог.       Плисецкий, чихнув, открывает глаза и устало таращится на тебя. — А я тебя ненавижу, Виктор!.. — протягивает он как будто в бреду. Хотя, может, и не как будто, но об этом ты стараешься не думать. — Ты бросил меня, когда мне нужна была помощь! Ты свою страну бросил ради какой-то свинь… — Прекрати! — ты не выдерживаешь и несколько срываешься на крик, после видишь удивлённые и даже чуть испуганные глаза Юры. Ты кашляешь в кулак и пытаешься собрать мысли в адекватные предложения: — Юра, тебе нужно… — Хватит уже говорить, что мне нужно поесть, что мне нужно поспать, что мне нужно отдохнуть! — процедил парень. Нервишки ему точно не помешало бы подлечить. — Вы все говорите, как я вырос, хвалите моё катание, которое ещё отнюдь не совершенно. И даже не половина того, каким я хочу его видеть. Но. Тем не менее. Того, что получилось, я достиг как раз тем, что не спал, не ел и не отдыхал! Кому нужен фигурист, который не удивляет? Виктор? Ты же сам всегда стремился всех удив… — Ты сам по себе чудо, Плисецкий, — ты хотел это сказать, подбадривая, а получилось просто бросить… В любом случае, ты решаешь закончить разговор и уйти. Надеваешь куртку и обувь, потом чувствуешь на себе испепеляющий взор. — Юрио? — Ты придёшь в Ледовый Дворец ещё? — как-то несмело произносит мальчик, стараясь сохранить безразличие в глазах и голосе. «Не выходит, Юрио, — ухмыляешься ты в мыслях. — Кстати, он никак не отреагировал на прозвище…» — Приду, если ты отдохнёшь и с новыми силами пойдёшь кататься. — Тогда можешь валить обратно в Японию. Кацудон наверняка заждался, — Плисецкий исчез.       «А вот я уверен, что ещё увидимся, Юрио»

* * *

      Ты никто, и звать тебя никак. По крайней мере, саму себя ты оцениваешь именно так. На самом же деле зовут тебя Элеонора, сейчас тебе безумно скучно, потому что ты сидишь в зале ожидания в Пулково, пока твои родители получают багаж. Твой отец получил в Питере место работы, за которое почему-то безумно крепко схватился… Хотя, возможно, он просто очень хочет перебраться ближе к столице.       Наконец, ты видишь знакомые счастливые лица отца и матери, машешь им рукой. — Элька, готова? — мама обнимает тебя. — Хочешь поскорее увидеть город? — Да, — с долей лжи отвечаешь ты. Не особо тебя привлекают холод и серость Санкт-Петербурга. Почему-то ты скучаешь по родному городу. И причём это длится буквально минуту. Потом тебя хватают за руку и ведут к выходу из аэропорта. Кажется, предстоит тебе тяжёлый день…       Вскоре вы мчитесь на такси к новому месту жительства. Водитель всё время бурчит о Северной столице, то нахваливая архитектуру, то проклиная власти. Твой отец иногда тихо усмехается, кивает.       Ты думаешь о том, что идёшь в колледж здесь. Тебе страшно. Ноябрь, холода. Новые люди, новые преподаватели. Всё с самого начала. У тебя даже в родной школе не было друзей, что уж говорить про такой большой город, где всем наплевать на тебя (а ты в этом уверена и более чем).       Твой папа — врач. Спортивный врач. Он будет спасать великих чемпионов, а ты просто будешь помогать. Проходить практику.       Тебе плевать на чемпионов. Ты не хочешь быть врачом, даже медсестрой. Но ты же сдала биологию и химию! Это судьба! Так и говорили родители. Они решили, что ты как их единственная дочь не имеешь права прерывать династию, и по-быстрому пихнули тебя в медицинский колледж. Ты продолжаешь рисовать, продолжаешь пялиться во все глаза на красивых людей, запоминаешь их, потом изображаешь в блокноте. Это ты любишь. — Мы на месте! — прокричал таксист, ты открыла дверь и, схватив рюкзак, выпрыгнула на улицу, осмотрелась. Вроде, двор как двор. Ничего «питерского», как пророчили тебе одноклассники. Шёл дождь (или снег?), на детской площадке рядом между домов никого не было. Тоска и пустота.       Неожиданно тебя позвали. Быстро оправившись, ты бежишь к родителям. — Хочешь потеряться в первый час приезда?! — прикрикнула мама. — Женя, тихо, ничего не произошло, — отец захлопнул багажник и, взяв чемоданы за ручки, принялся поднимать их на крыльцо. — Пап, давай помогу!