Боль осталась

— Ну значит заставьте его говорить! Мне вас всему учить или что?! — рявкнул он в трубку. Скинув вызов и отбросив телефон на пассажирское сиденье, рыжеволосый выудил из упаковки «Cabin Mild 8» сигарету и закурил.       Чуя, как обычно, возвращался домой с работы раздраженный, на нервах. За последний месяц на него навалилось дел выше крыши и расхлебывать всё это не хватало ни сил, ни терпения, но, тем не менее, приходилось. Так что без сигарет здесь уже никак не обойтись. Нервы шалили — их нужно было успокаивать.       Мужчина делает глубокую затяжку, выдыхая плотный, едкий и слегка сладковатый дым. Вкус сигарет оседает на языке. С тех пор, как Осаму Дазай ушёл из Портовой Мафии, салон машины успел впитать в себя запах дыма. После предательства Накахара подсел на сигареты, и эта точка для него стала чёрной дырой. В тот момент алкоголь и никотин были его лучшими друзьями. Чуть ли не каждый день он заполнял ими пустоту в душе и глушил боль в сердце. Но сейчас всё это уже в далёком прошлом, и осталась лишь пагубная привычка да пожелтевшие воспоминания, словно старые фотокарточки в альбоме.       Рыжеволосый стряхнул пепел сигареты и, подавшись вперёд, выглянул через окошко. Впереди стояла целая вереница автомобилей. — Блядство… — чертыхнулся мафиози, понимая, что до дома он доберётся ещё не скоро. Мужчина еле сдерживал в себе поток ругательств, которые так и норовили выплеснуться через рот наружу. Но, стоило ему посмотреть в боковое окно, как все мысли исчезли словно по щелчку пальцев.       Из кафе на другой стороне улицы вышли двое мужчин: один среднего роста, худощавого телосложения, с серебристыми волосами, а другой высокий, с волнистой копной тёмно-каштановых волос. В последнем мафиози узнал своего бывшего напарника. Дазай по обыкновению своему был весел. На красиво очерченных губах сияет широкая улыбка. Последний раз Накахара видел эту улыбку за день до того, как Осаму исчез из его жизни, оставив после себя боль и пустоту.       Четыре года назад напарники сидели в кабинете Портовой Мафии, составляя отчёты о завершённой миссии. Тогда Дазай пошутил, что из Чуи могла бы выйти сексапильная секретарша. Рыжик, как обычно, буркнул «заткнись», вызывая улыбку у Осаму. Чуя помнит эту обезоруживающую улыбку, словно это было только вчера. Помнит он и бархатный, немного хрипловатый смех мужчины.       Осаму что-то говорит мальчику-оборотню, а затем несильно хлопает его по спине. Ацуши пошатывается и улыбается в ответ своему наставнику.       А вот Накахаре теперь приходится только вспоминать о прикосновениях Дазая, чего, по правде говоря, он не делал очень давно. Но сейчас воспоминания сами всплывают в голове, заставляя вжиматься спиной в кресло и закусывать нижнюю губу.       Мафиози помнит, насколько ловкими и нежными могут быть руки «Бессердечного пса». Помнит, как когда-то эти руки прикасались к разным частям его тела, лаская. Помнит, как лёжа в обнимку, шатен лениво водил пальцами по выпирающим ключицам рыжика. И до сих пор на теле Чуи оставалось слишком много отпечатков бывшего напарника. Он не мог смыть с себя его прикосновения, как бы не пытался. А может, не слишком усердно старался? Может, просто пытался сохранить частичку прошлого рядом с сердцем? Отчаяние взяло верх над слепой ненавистью, которая пеленой слёз застилала ему глаза.       А прикосновения губ? Их Чуя тоже помнит. И даже намного лучше, чем прикосновения рук. Вот перед глазами появляется картина, как на утро после бурной ночи Осаму нежно целует шею, плечи и ключицы своего вредного мальчика, которые в сумерках пятнал багровыми «цветами».       Периодически рыжеволосый любит вспоминать их самый первый поцелуй. Им обоим было по семнадцать лет, и они уже тогда были напарниками. Дело было после выполнения очередного задания, порученное им Мори Огаем. Потрёпанный и уставший «Двойной чёрный» шли домой, шутя и веселясь. Тогда Чуя пошутил, мол «если я умру, то потом воскресну и надеру тебе задницу», а Дазай неожиданно прижал его к стене, мрачно взглянув в голубые, словно небо, глаза, и сказал: «я не переживу, если тебя не станет». Мафиози никогда не забудет тихий, надломленный голос шатена; лицо, искажённое испугом и прикосновение теплых губ к своим, настойчивый поцелуй. Он помнил это настолько хорошо, что кажется, даже сейчас мог ощутить сладковатый привкус на своих губах.       Отношения «Двойного чёрного» были далеко не идеальными, скорее странными, неоднозначными. Но им этого было достаточно. Они заразили друг друга бешенством и дрались, сгорая от ревности, а затем целовались, пытаясь полностью поглотить друг друга, словно это был их последний поцелуй.       Воспоминания болью отдавались по худощавому телу мафиози. Сердце будто сжимала чёрная когтистая лапа, оставляя на нём рваные кровоточащие раны. Воспоминания терзали не только душу, но и хрупкое, словно хрусталь, тело. Боль осталась, она никуда не исчезла и исчезать не собиралась. Она ранит не щадя. Ещё чуть-чуть и он заплачет, а в голове будет вновь крутиться один и тот же вопрос: «почему?». Хотя мужчина уже давно не плакал, он не был уверен, что всё останется стабильно. Кто знает, сколько ещё слёз впитает в себя ночью подушка? Что-то ему подсказывало, что не один раз.       Детектив повернул голову в сторону чёрного автомобиля, и взгляды старых напарников пересеклись. Недолго думая, Дазай махнул рыжеволосому рукой, словно ни в чём не бывало, словно он никогда не уходил из Портовой Мафии. Это взбесило Чую. Его злило небрежное поведение шатена. Как он может так себя вести, когда Накахара мучается от боли со своей любовью? Мафиози последний раз посмотрел на Осаму, зло прищурив взгляд, а затем закрыл тонированное стекло и дал по газам.

Прощай, Осаму Дазай. Я тебя отпускаю, отпусти и ты меня.